Ривкин Григорий Яковлевич (1904)

Дата рождения: 29 ноября 1904 г.
Место рождения: Смоленская обл., пос. Хиславичи
Пол: мужчина
Национальность: еврей
Профессия / место работы: облпромсовет, г. Смоленск, методист
Место проживания: г. Смоленск
Партийность: б/п

Дата смерти: 25 декабря 1992 г.
Место смерти: Калуга
Место захоронения: Калуга

Где и кем арестован: СПО УГБ УНКВД Западной области
Дата ареста: 6 августа 1936 г.
Осуждение: 22 августа 1936 г.
Осудивший орган: Особое совещание при НКВД СССР
Статья: 58-10 ч.1
Приговор: 5 лет ИТЛ
Дата реабилитации: 14 декабря 1956 г.
Реабилитирующий орган: Президиум Смоленского областного суда

Архивное дело: 1475-с
Источники данных: БД "Жертвы политического террора в СССР"; Книга памяти Смоленской обл.

Биография

Фрагмент письма Гирша Яковлевича Ривкина из архива общества «Мемориал»:

«Воркута, Воркута, 29 лет я пробыл в этом злосчастном месте. Для младших моих детей она стала местом их родины. Трудясь и заботясь о благополучии семьи, я не забывал мои родимые места на Смоленщине, которые подвергались насилию и сплошному уничтожению жителей в период немецкой оккупации.

Свою боль я выразил в записях на родном своём языке. В сутолоке лет они были потеряны. Домочадцы мои языка не знали. Когда светлее стало, я стал восстанавливать в памяти всё, что знал о моём местечке, и на языке нашем общем записал всё накопленное от начала революционных дней до их сползания в муть».

Воспоминания Г. Я. Ривкина написаны в 1970-е годы. Рукопись не была закончена, так как его неоднократно вызывали в «органы» и требовали прекратить писать и уничтожить уже написанное, под угрозой увольнения с работы его дочерей и их мужей.

https://berkovich-zametki.com/Avtory/GRivkin.htm

... В конце 1938 и в начале 1939 года стали сказываться результаты тяжёлого труда и постоянного голода. Повальный авитаминоз поверг людей в неизлечимый мор. Каждый вечер выносили из палаток по 10 и больше мертвецов. Их, ещё живых, выбрасывали. Неудержимый понос заболевших был невыносим, и обречённых выносили за дверь палатки и бросали в сугроб.

Узнал я, что на Руднике умер Цырлин, умер Пшёнов, учитель из Бежицы. Оба они – из смоленского этапа, были здоровыми людьми.

Стали и надо мною сгущаться тучи. Появились фурункулы, – ни лежать, ни сидеть, но это полбеды. Стало тошнить. После баланды становился где-нибудь в углу и извергал белую, прозрачную слюну. Мне говорили: «Началось, теперь до конца недолго». Процесс рвоты меня обессилил.

В санчасти зек врач-еврей из Одессы сказал мне: «Лекарств, средств нет, от работы могу освободить, но советую ходить на работу. Держать себя в сборе – вот единственный выход».

Я попросил освобождение от работы. «Решил доходить?» – спросил врач. – «Как придётся», – ответил я.

Получив освобождение на три дня и выписку на 300 граммов лука, я направился в своё логово. В нашей, да и в других палатках находилось много безнадёжных больных.

Неожиданно подул сильный ветер, и началась пурга. Палатку занесло снегом. Никто нас не тревожил. Часов ни у кого не было. Мы потеряли ориентировку во времени. В разных углах большой палатки лежали мёртвые тела. Пищи мы не имели. Но было какое-то чувство независимости, чуть-чуть похожее на волю, – без начальства, без нарядчиков, без опеки. Мне бы хотелось, чтобы про нас забыли, совсем забыли.

В эти спокойные дни я сошёлся с двумя товарищами: профессором Днепропетровского университета Ратнером и бывшим командиром военно-морского флота Фридом. Дружба с ними, наши доверительные тихие беседы оставили неизгладимый глубокий след в моей душе.

Однажды вечером мы увидели, как из брезентового клапана в крыше палатки, куда выходила труба железной печки, стали спускаться старые прожжённые валенки, за валенками повисли ватные рваные брюки. «Подставляйте скамейки», – кричал голос. Соорудили баррикаду, и человек спустился в палатку. Из-под телогрейки он вытащил большую тушку солёной трески. «Окно в Европу пробил», – сказал Ратнер. Появились охотники последовать примеру первопроходца. Из нашей тройки я был моложе и сильнее.

Мне удалось выбраться в сугроб выше печной трубы, и по незанесённым ещё следам я направился к кухне. Кухня уже работала. Стояли две бочки с треской. Я снял крышку с одной бочки, вытащил одну рыбину и пошёл обратно по следу.

Совсем недалеко от трубы палатки из руки с силой вырвали рыбу вместе с рукавицей. Я обернулся. Удар мороженой тушкой по голове чуть не сбил меня с ног.

«Ты что? – крикнул я, обернувшись. – С ума сошёл?» – «Ещё возмущается», – сказал человек, показывая на тушку. – «Мы три дня ничего не ели, нас снегом задуло». – «Задуло, а воровать ходите». – «Я из трубы вылезал». – «Из трубы?!» – негодовал человек и бросил в меня силой мороженую треску.

Я отпрянул. Рыба пролетела мимо и упала в снег. Я метнулся к месту падения рыбы и провалился в рыхлый свеженавеянный сугроб. Пошарив одной рукавицей вокруг и разгребая ногами снег, я всё же наткнулся на мою злосчастную тушку и, ободрённый успехом, добрался до трубы и благополучно спустился в палатку.

До поздней ночи мы топили снег и варили треску. Сами наелись и какого-то голодного доходягу угостили. «Спасибо, братцы, – сказал он, – теперь еще лучше стало». – «Поняли? – сказал Ратнер. – К пресловутой свободе он ещё и покушал, чем плохо?» И после паузы наставительно произнес: «Не так страшен голод, как отношение голодающего к нему». – «Сытому хорошо рассуждать,» – заметил Фрид...