Открытый список - Вклад участника [ru]

Шварцбург Ананий Ефимович (1918)

2020-07-12T23:32:31Z

Ронкина Ирина:

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=Ананий Шварцбург после переезда в Красноярск.jpg
|подпись к фотографии=Ананий Шварцбург после переезда в Красноярск.
|дата рождения=28.02.1918
|варианты ФИО=Шварцбург Ананий Хаймович
|место рождения=г. Харбин
|национальность=еврей
|образование=неоконченное высшее.
|профессия / место работы=Студент Консерватории.
|место проживания=г. Ленинград (Кировский пр., 22, кв.22.); г. Кутаиси
|пол=мужчина
|партийность=б/п
|источники данных=БД "Жертвы политического террора в СССР"; Архив НИЦ "Мемориал" (Санкт-Петербург)
|примечание=варианты даты рождения: 28.02.1918; 1918 (28.02.1918)
|статус=отредактирован пользователем
|дата ареста 1=31.01.1938
|обвинение 1=58-1а
|осуждение 1=08.05.1938
|осудивший орган 1=ОС НКВД СССР
|приговор 1=10 лет лишения свободы. Для отбытия наказания направлен в Севвостлаг НКВД, бухта Ногаева.
|дата реабилитации 1=24.10.1955
|дата ареста 2=28.01.1949
|обвинение 2=58-6 УК ГССР
|осуждение 2=06.04.1949
|осудивший орган 2=ОС МГБ СССР
|приговор 2=Сослать на поселение в Красноярский кр.
}}

[[Категория:Жертвы политического террора в СССР (База данных)]]
[[Категория:Архив НИЦ "Мемориал" (Санкт-Петербург)]]
[[Категория:Открытый список]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==Яков Фрейдин Крепостной музыкант https://newrezume.org/news/2017-12-01-25103
От автора: В номере 69 (декабрь 2015) журнала «Семь искусств» был опубликован мой рассказ «Судьба музыканта» о жизни скрипача Л.С. Тышкова. Там я кратко упоминал его двоюродного брата пианиста Анания (Нану) Шварцбурга. К сожалению Ананий Ефимович рано ушёл из жизни всего в 56 лет и не оставил после себя никаких записей. В 1972 году он приезжал из Красноярска в Свердловск на свадьбу своей племянницы (я на той свадьбе был женихом), где мы с ним познакомились, и он, полулёжа на диване в своей любимой позе, весь вечер рассказывал мне про свою жизнь. Не могу себе простить, что в предсвадебной суматохе не записал тогда его удивительные истории. В этом рассказе я пытаюсь восстановить судьбу этого замечательного человека по крохам того, что за 44 года сохранила моя память.

Поезд остановился у деревянного перрона старинного белорусского городка Полоцка. Из мягкого вагона вышли два молодых человека довольно необычного для этих мест вида. В глаза бросались их короткие клетчатые брюки английского покроя с застёжками ниже колена, яркие модные рубашки западного стиля и широкополые шляпы, а главное – открытые и улыбчивые лица. Такие лица в советской стране к тому 1936 году уже не встречались вовсе. Одному из этих иностранцев было 19 лет, а другому 18. В руках они держали по небольшому баульчику. Выйдя из вагона, ребята неуверенно стали озираться вокруг, но их растерянность была не долгой. К ним сразу бросилась маленькая старушка с криком «Лёвочка! Наночка!» Они оба обхватили её руками: «Здравствуй, бабушка! Вот и мы!»

Бабушка жила недалеко от вокзала в маленьком покосившимся домике с огородом, прямо у реки Даугава. Приезд внуков стал для неё самым ярким событием за многие годы, с тех пор, как её дочери и сыновья разлетелись по всему свету – от Америки до Китая. Это была её первая и последняя встреча с внуками – мальчики родились и выросли в далёком китайском городе Харбине и лишь месяц назад переехали в СССР, страну где ещё до революции родились их родители и пока ещё жили многие родственники. А в последний раз они виделись потому, что этих двух ребят ждали впереди страшные испытания, а сама бабушка, когда через несколько лет стало трудно жить одной, перебралась к дочерям в Ленинград, где и умерла от голода в 1942 году. Но пока это лето было для неё временем счастья. Внуки гостили у неё целый месяц, она их поила парным молоком, что покупала у соседки, и кормила изумительным борщом своего приготовления. Ребята помогали ей в огороде, рыбачили на реке, а вечерами рассказывали про свою жизнь в далёкой стране. Особенно ярким рассказчиком был младший внук Нана:

- У нас в Харбине был большущий дом, с верандой, мама работала с Лёвиным отцом в его аптеке. В доме была китайская прислуга, убирала, готовила еду. Когда мы ещё были детьми, мы с Лёвой всегда были вместе, вместе в школу ходили, только в разные классы, жили рядом. Когда его стали учить на скрипке, моя мама сказала – а мой сын будет играть на рояле, чтоб дети могли выступать вместе! Вот так и получилось – я стал пианистом, а Лёва скрипачом. Мы играли вместе почти каждый день, давали концерты, про нас в газетах писали. У нас были хорошие учителя, а потом Лёвин учитель уехал в Токио и забрал его с собой. Лёва жил в Японии четыре года у него в доме, много выступал с концертами и даже стал знаменитым. Этой весной советский посол пригласил Лёву переехать в Москву, чтоб учиться в консерватории. А Лёва ему сказал – я поеду только с вместе с Наной! Тогда посол связался с вашим правительством, и они ответили – хорошо, вместе так вместе, пусть приезжают оба. Мы и приехали. Нас сразу приняли в Московскую консерваторию, даже без экзаменов, но сейчас лето и занятия начнутся только в сентябре. Вот мы и решили приехать к тебе в гости, бабушка».

Так действительно оно и было. Двоюродные братья-вундеркинды только в июне приехали из Харбина в Москву по приглашению советского правительства. Трудно сказать наверняка, почему в те годы советской стране, а вернее Сталину, вдруг понадобились талантливые музыканты? Видать была у него идея фикс стать «впереди планеты всей» в самых разных областях культуры. В 1936 г. М. Ботвинник стал чемпионом мира по шахматам (поделил первое место с Х.Р. Капабланкой), в 1937 г. должен был состояться конкурс скрипачей и пианистов в Брюсселе. Музыкальные таланты стали нужны позарез. Хватало, разумеется, и своих, но на всякий случай про запас собирали и за бугром – кто знает, вдруг пригодятся? Вот Льва Тышкова, а с ним и его двоюродного брата Анания (Нану) Шварцбурга, детей ещё дореволюционных эмигрантов, привезли в Москву из Китая и отдали в учёбу к лучшим педагогам Московской консерватории: Лев стал студентом А.И. Ямпольского, а Ананий учился у К.Н. Игумнова. Поскольку в те страшные годы молодых людей готовили для показа за границей, на их явно западный облик, свободомыслие и раскрепощённое поведения пока закрывали глаза. Пусть себе порезвятся до поры до времени. И они резвились во всю силу своего молодого темперамента. Особенно Нана. Будучи блестящим пианистом, он ещё обладал прекрасным актёрским талантом, несмотря на свои 18 лет был уже широко эрудирован, начитан, и слыл душой любой компании. Вокруг него всегда собирались друзья, он прекрасно рассказывал анекдоты, знал массу интересных историй, особенно о Китае и других станах, где хотя и не бывал сам, но слышал о них от своих харбинских приятелей, поездивших по свету. В то время такое свободное поведение в стране, где стало жить «лучше и веселее», мягко говоря, было хождением по острию ножа.

Однако в 1937 г. на международный конкурс им. Эжена Изаи в Брюсселе Льва и Нану решили не посылать. То ли их уровень сочли ниже, чем у Ойстраха и Гилельса, но, скорее всего, начинало раздражать их независимое поведение свободных людей, и Вождь решил, что пришла пора пустить друзей под нож. И в самом деле, зачем стране рабочих и крестьян лишние музыканты?

— — —

Льва арестовали в Москве 1 декабря. Нана в это время жил в Ленинграде, куда он переехал к родителям и перевёлся в Ленинградскую консерваторию. За ним пришли сразу же после Нового Года. Вытащили прямо из постели среди ночи, под безумный плач его матери Рахили связали руки, запихали в чёрный воронок и увезли в Большой Дом. Продержали пару дней в общей камере, а потом ночью привели на допрос. Не сказав ни слова, следователь и его помощник стали его жестоко избивать. Били по голове, пинали ногами, стараясь угодить по почкам. Потом усадили на стул, облили водой, чтоб в себя пришёл, и следователь сказал:

- Давай, рассказывай, как же тебя сподобило стать японским шпионом? А может и английским? Нам ведь всё известно. Твой двоюродный брат Лев Тышков признался, что сам шпионил на Японию и тебя вовлёк для собирания секретной информации. Вот тут протокол готов, давай, подписывай и не трать наше время.

Разумеется, говорил он вовсе не так вежливо, как тут написано, а перемежал слова площадным матом. Ещё не понимая обстановку, Ананий сказал:

- Да никакой я не шпион и мне не в чем признаваться. Всё это неправда!

Но тут дверь отрылась, и вошёл другой следователь, видимо начальник, совсем молодой, с густыми русыми волосами, пышными усами и холодными рыбьими глазами. Следователь сразу вскочил и к нему обращается:

- Вот, товарищ капитан, японский шпион. Не желает признаваться. Уж протокол готов, а он не признаётся.

- А вы что, - тихо сказал усатый, - забыли про указание товарища Ежова? Бить, бить и бить, пока не сознается! Вот смотрите, я вам покажу, как надо. Он подошёл к Нане и спросил, чем он занимался до ареста? Нана с трудом выговорил – я пианист.

- Ах вот, как, - улыбнулся тот, - значит, на рояле играете? А вот скажите-ка мне, какая рука для игры на рояле важнее, правая или левая?

Нана пробормотал, что обе важны, но для правой партия может быть сложнее.

- А пишете вы ведь правой рукой? – Нана кивнул. На что начальник опять улыбнулся, взял его за левое запястье и сказал:

- Ну тогда мы правую руку пока побережём. Пойдёмте-ка со мной.

Затем подвёл Нану ко входной двери, открыл, положил его левую ладонь в проём у дверных петель и со всей силы дверь захлопнул. Как лучины, хрустнули поломанные кости. Нана закричал, потом задохнулся от ужасающей боли и осел на пол. Кожа на пальцах лопнула, кровь потекла на пол, а палач мягко сказал:

- Вот теперь можно и продолжить. Правая рука пока что действует, возьмите-ка в неё ручку и подписывайте протокол, а не то мы и с ней повторим то же самое.

Взял он Нану теперь за правое запястье, подволок его обмякшего к столу, вложил ему в пальцы ручку, обмакнул в чернильницу и ткнул в лист бумаги на столе: «Пишите». Нана нарисовал закорючку и потерял сознание.

Очнулся он в камере. Рука ныла, но резкой боли не было. Кто-то хлопал его по щекам и лил в рот воду из алюминиевой кружки. Старичок с бородкой клинышком, Нана уже знал, что был он профессор из медицинского института, тоже «шпион», сказал сокамерникам, которые собрались вокруг раненого: – Переломы довольно серьёзные, но чтоб кости правильно срослись, надо их сразу зафиксировать. Вы уважаемые, подержите парнишку, ему сейчас будет опять больно, но выхода нет, надо кости сложить.

Он снял с себя рубашку, закрутил её в тугой жгут и вложил Нане в рот меж зубов. Кто-то из зэков отодрал каблук от ботинка и подал доктору, потом все вместе прижали Нану к полу и доктор принялся за работу. Повезло Нане – он опять потерял сознание от невыносимой боли, а когда очнулся, разглядел, что рука замотана тряпкой так, что сломанные пальцы плотно уложены на каблук, и даже перевязь через шею сделана из куска рубахи. Пролежал он в забытьи до утра и даже чуткие вертухаи его не беспокоили.

Через несколько дней его опять вызвали к следователю и объявили приговор – 10 лет, а ещё через неделю отправили на этап. В первой пересыльной тюрьме была больничка, там фельдшер руку перевязал, почистил нагноение и подивился, как мастерски были кости уложены. Каблук выбросил и даже сделал новую шину из дощечки. Повезло шпиону – может, будет ещё на рояле играть. Ехали на восток долго и в начале февраля привезли его на свердловскую пересылку. Завели в камеру, где народу было не так уж много, человек пятнадцать, и вдруг крик: - Нана!

Оглянулся – Лёва! Вот радость-то! Двоюродные братья обнялись, кто-то из зэков место уступил на койке, чтоб присесть, и проговорили они до отбоя. Ночью правило – должны лежать, руки вытянув поверх одеяла и разговаривать нельзя. Встреча была недолгой и на следующее же утро развели их на многие годы. Впереди у каждого был главный этап – Лёве на северный Урал, а Нане – намного дальше. Этап для зэков это крёстный ход, его ещё выжить надо. И молитва у них была такая: «Господи, упаси меня от лесоповалов Норильска, от торфяных болот Мордовии и от золотых шахт Колымы». Вот эта Колыма пианисту с поломанными пальцами и выпала.

— — —

На Владивостокской пересылке его обрили наголо, одежду от вшей прожарили, в баню сводили и погрузили с сотнями таких же зэков в трюм парохода. В Магадан, столицу Колымы, этап пришёл к лету, выгрузили зэков с парохода в бухте Нагаева и развезли по лагерям. Анания Шварцбурга отправили на работу в шахту добывать руду, не то оловянную, не то золотую – для зэка какая разница? Рука болела меньше, кости медленно но срастались. Дощечку он снял, но на всякий случай спрятал её в бушлате. Стал понемногу разрабатывать пальцы и мог уже рукоять от тачки крепко обхватывать. Разминал он пальцы постоянно, даже когда тачку возил, а по ночам на нарах вообще беззвучные гаммы играл. Через несколько месяцев перевели его на лесоповал в далёкий лагерь, километров за сто на север от Магадана. Там со своим напарником пилил он брёвна под бессмысленный повтор: «мне-тебе-начальнику-мне-тебе…» и так далее без конца.

Скоро короткое Колымское лето сменилось сначала хлёсткими дождями, а затем лютыми морозами. Мела пурга и драный бушлат был плохой защитой от северной зимы. В лагере свирепствовали цинга и дизентерия, но умерших хоронить в мерзлоте было невозможно. Стаскивали их за лагерь и зарывали в снег до весны. Не стоит здесь подробнее писать об аде Колымы – лучше Шаламова никто этого не сделал и, думаю, уже не сделает.

Мать его, Рахиль, после того, как Нану арестовали, какими-то правдами и неправдами умудрялась узнавать все перегибы его крёстного пути и ехала вслед за этапом, чтоб к сыну быть поближе. В первое время с дороги писала она письма своему брату, Лёвиному отцу, а потом письма прекратились. Сгинула она навсегда где-то на бескрайних просторах Сибири.

В лагере выжить на общих работах редко кому везло, но судьба сжалилась над молодым пианистом. В лагерях Дальстроя, так называлась эта империя рабского труда, для поднятия настроения зэков при выводе на работу играл духовой оркестр. Нацисты эту чудную идею позже переняли в своих концлагерях. Культурные всё же страны Россия и Германия! На счастье Наны у начальника конвоя оказался музыкальный слух. Его постоянно злила фальшь духовиков-любителей, что ежедневно в пять утра провожали своей музыкой зэков на работу. Однажды доложили ему – пилит брёвна бывший студент консерватории. Вызвал его начальник и спрашивает, может ли он с духовиками поработать, чтоб их дудки не терзали уши культурного вертухая? Нана сказал, что сможет. Тогда с общих работ его сняли, и стал он с трубачами заниматься. Зазвучали они куда лучше – многие дудари играли по слуху, так он их нотной грамоте научил. Однажды решили создавать по лагерям культбригады – не столько, чтобы зэкам интереснее жить стало, но главное чтоб начальству скуку развеять. Нану в одну такую бригаду забрали, чтоб он там музыку делал. Пальцы он уже совсем разработал, только при переменах погоды болели сросшиеся переломы. Достали для Наны аккордеон, он на нём быстро научился, а в некоторых КВЧ (культурно-воспитательных частях) были даже пианино, так что он стал играть по памяти уже и пьесы классического репертуара. На одном таком выступлении в Магадане, вдруг вбежали охранники, всех зрителей на ноги подняли и концерт остановили – приехала и со своей свитой в зал вошла сама царица! Здесь надо пояснить.

В 39-м году по комсомольской путёвке приехала в Магадан двадцатичетырёхлетняя женщина весьма привлекательной наружности и очень неравнодушная к противоположному полу. Имя ей было Александра Романовна Гридасова. Сначала работала она в какой-то конторе, но однажды попалась на глаза всесильному хозяину Дальстроя, генералу Ивану Фёдоровичу Никишову. Увидел её этот царь-генерал и не стало у него с той минуты покоя, пока не отправил он свою жену и детей на «материк» (так называлась вся страна за Колымой, ибо добраться туда можно было только самолётом или морем). Как от семьи отделался, так сразу на Гридасовой женился, вернее – назначил её своей женой. Дал он ей сначала звание лейтенанта, а потом чины посыпались на неё один за другим. И должности стали у Гридасовой одна важнее другой, пока не назначил её муж на самый высокий после себя пост – начальницей Маглага – самого большого лагеря в Дальстрое. Была у неё личная машина Студебеккер с шофёром, слуги. Жили царь с царицей в шикарном особняке с садом (сад в Магадане!). Парочка эта отличалась самодурством и жестокостью и жизнь любого, хоть зэка, хоть вольнонаёмного, целиком зависела от их прихотей. Кличку Гридасовой в Магадане дали Екатерина Четвёртая – всё же по отчеству была Романовна, непонятно только почему четвёртая? Кроме мужчин была у царицы ещё одна страсть – обожала артистов и искусство, хотя абсолютно ничего в нём не понимала. Образование у неё было никакое, но когда-то ещё девчонкой попала она в Тамбове на спектакль, с тех пор влюбилась в театр и теперь решила – быть в её империи придворному театру. Стала она по лагерям собирать актёров, музыкантов, певцов, художников и вскоре появился в Магадане музыкально-драматический театр имени Горького со своей труппой из зэков.

Зашла царица в КВЧ, где Нана играл Шопена, все вскочили, уступили ей место в первом ряду, она милостиво позволила продолжать. Когда концерт кончился, она Нану к себе призвала и сказала, что он ей понравился, а потому она забирает его к себе в театр. Вот так стал он музыкантом в крепостном театре. Занимался с актёрами – готовил их к оперным спектаклям, аккомпанировал драматическим постановкам и часто солировал с оркестром, которым руководил талантливый дирижёр и композитор Пётр Ладирдо, тоже зэк, разумеется. Спектакли и концерты в этом полюсе лютости были на самом высоком профессиональном уровне. Хотел я написать, что работали те актёры и музыканты не за страх, а за совесть, а потом подумал – всё же за страх! Мадам Гридасова часто приходила на репетиции, со своим мнением не лезла и советов не давала, но следила, чтоб была полная отдача. Однажды, когда репетировали оперу «Кармен», заметила царица, что дирижёр чем-то недоволен и выговаривает концертмейстеру духовой группы.

Подошла она к сцене и спрашивает:

- Что тут у вас стряслось? Ты чем недоволен?

- Александра Романовна, здесь у Бизе есть соло фагота. У нас в оркестре нет фаготиста и я прошу, чтоб эту часть сыграли кларнеты, а у них не получается, как надо.

- Сам знаешь, я в этих тонкостях не понимаю, но ты мне, Петя, напиши-ка на бумажке в чём проблема. Какой тебе музыкант нужен, я поищу.

Дирижёр написал и недели не прошло, во время очередной репетиции заводят в зал насмерть перепуганного очкарика с фаготом в руках. Посадили его в оркестр, оказался этот новенький чудным музыкантом. Потом выяснилось, что царица сначала по своим лагерям поискала, но фаготиста не нашла. Тогда она мужу сказала: «Достань мне фаготиста!». Связался генерал с Москвой и той же ночью арестовали фаготиста из одного московского оркестра и доставили самолётом в Магадан. Ничего не поделаешь – искусство требует жертв. Только почему-то жертвам это не в радость. Таким поворотом дел Лидардо потом долго мучился, знал бы, что так получится, слова ей бы не сказал.

В 1944 году в Магадан прилетела американская правительственная делегация во главе с Вице-Президентом Генри Уоллесом. По приказу Берии устроили для них потёмкинскую деревню. Магаданские магазины ломились от свежих фруктов и овощей, счастливые шахтёры-стахановцы приветствовали дорогих гостей, а вечером им показали концерт в доме культуры. По возвращению в Америку этот наивный вице писал, что больше всего его потряс первоклассный оркестр в такой глуши. Америке в этом плане надо бы поучиться у России.

Пришёл как-то к ним в театр вольнонаёмный актёр. Оттрубил он семь лет зэком на золотых приисках Колымы, а после освобождения уехать на материк ему не позволили, и устроился он играть в Магаданский театр. Там он близко сдружился с Наной и длилась это дружба потом многие годы. Звали того парня Георгий Жжёнов и стал он впоследствии известным киноактёром. Разумеется, жизнь артистов и музыкантов в театре была несравненно легче, чем у зэков в лагерях и потому многие не только выжили, но даже жизнь свою пытались устроить. Нана в Магадане встретил свою старую знакомую по Харбину Инну Рудинскую и вскоре с позволения и благословения царицы на ней женился. Там же в Магадане и дочь родилась.

Бывали в их жизни и забавные моменты. Вот один такой случай. Ставили в театре оперу «Мадам Баттерфляй» Пуччини. В одной сцене Пинкертон должен зайти в комнату к Чио-Чио Сан и увидеть у неё ребёнка. Ну где взять для спектакля в Магадане ребёнка? Тут вспомнил кто-то, что у вольнонаёмной костюмерши Розы Исааковны есть пятилетний внучек. Родители его сидели по колымским лагерям, а костюмерша с внучком сама сюда приехала, чтоб быть поближе к его папе и маме. Привели этого малыша, одели в нарядный костюмчик и велели во время спектакля просто стоять на сцене и ничего не делать. На премьере во втором акте Пинкертон выходит на сцену, видит Чио-Чио Сан с мальчиком и поёт, указывая на него рукой: «Чей это ребёнок?». И тут неожиданно вежливый малыш решил ответить красивому дяде в белом кителе и крикнул на весь зал: «Я внук Розы Исааковны!» Спектакль пришлось остановить. Сердобольная царица от смеха даже расплакалась и подарила малышу невиданный заморский фрукт – яблоко.

В начале 48-го года заканчивался у Наны его десятилетний срок и все мысли были о скорой воле, о встрече с матерью (не знал он, что её уж нет), с отцом. Перед самым новым годом к нему подошёл конвойный и сказал: «Александра Романовна приказала вам срочно к ней явиться». Отвели его к ней в управление, она деверь за ним плотно прикрыла и говорит:

- Ананий, слушай меня внимательно. У тебя через неделю срок кончается. Но радоваться не спеши. Муж вчера бумагу из Москвы получил, где приказ дан, чтоб всех, у кого срок кончается, не выпускать, а намотать ещё пять лет в довесок. Иван этот приказ в силу пока не ввёл, а потому сделаем вот что. Я приготовила документы о твоём освобождении и вот тут пропуска на материк для тебя и твоей жены с ребёнком. Сейчас же и уезжайте, да так далеко, как можете. Когда приказ в силу войдёт – будьте на материке.

Поблагодарил её Нана и тем же вечером уплыли они на пароходе во Владивосток, а оттуда поездами по диагонали – через всю страну. Как и советовала Екатерина Четвёртая – уехали так далеко, как только возможно. Через два месяца добрались они до Сухуми, сняли комнату. Нана устроился преподавателем в музыкальное училище – вот, казалось, можно снова начать жить.

— — —

Но не тут-то было. Приказ об отмене освобождения зэков действовал по всей стране и через полгода Нану в Сухуми нашли, опять арестовали и отправили в тюрьму в Тбилиси. Пробыл он в тюрьме несколько месяцев уже в качестве английского шпиона – Япония к тому времени была побеждена и шпионы ей были ни к чему. За те несколько месяцев, что провёл он в тюрьме, умудрился даже прилично выучить грузинский язык. В Тбилиси особое совещание постановило в лагерь его не заключать, всё же отсидел он уже свою десятку, а отправить в ссылку на пять лет в посёлок Мотыгино в Красноярском крае. Если не знаете, что такое Мотыгино, лучше вам и не знать. И поехали Шварцбурги под конвоем опять на восток, в сибирскую ссылку.

Сняли они в этом посёлке комнатку, кое-как жили, но работы не было никакой и стали с голода и тоски доходить. Было ему там совсем невмоготу, много хуже чем в Магадане – без денег, без зимней одежды, нечем ребёнка кормить, да и без музыки не мог он жить. Написал тогда Ананий прошение начальству, чтоб позволили ему отбывать ссылку ну хоть в чуть-чуть более культурном месте. Сжалились и разрешили ему переехать в Енисейск, что на север от Красноярска. Тоже не Рио Де Жанейро, но там хоть были клуб и музыкальное училище.

Буквально на следующий день после переезда в Енисейск, пошёл Ананий разыскивать этот клуб. Клуб оказался в добротном особняке ещё старой кирпичной постройки. Дверь была не заперта, побродил по безлюдным коридорам и зашёл в зал. Там было пусто, только лежали расстеленные по полу красные полотнища и какая-то измождённая старуха рисовала на них лозунги к первомайским праздникам. Но главное – в дальнем углу сцены стоял настоящий рояль, поцарапанный, пыльный, заваленный каким-то хламом. Но рояль! Нана подошёл к нему, скинул на пол мусор, отёр рукавом пыль и открыл крышку. Сначала нежно погладил клавиши, как ребёнка по голове, потом уселся на стул, посидел молча, вздохнул и заиграл рапсодию Листа.

Вскоре заметил он, что та старуха, которая рисовала лозунги на полу, подошла к роялю, стоит рядом и слушает, прикрыв рот руками. Она не мигая смотрела на его руки и по щекам её текли слезы. Когда он кончил играть, она, слегка картавя, зашептала: «Ещё, ещё, пожалуйста, играйте ещё. Прошу вас, я так много лет этого не слышала…»

Играл он для неё долго, а главное - для себя. Потом разговорились и сказала она, что зовут её Анна Васильевна и вот уж три десятка лет, как носит её судьба-злодейка по тюрьмам, лагерям и ссылкам. За что сидела – он её не спрашивал, а она его. Такие вопросы задавать было не принято, да и смысла не было, и так ясно – за ничто. Анна Васильевна жила в Енисейске в ссылке одна, неподалёку от Шварцбургов и Нана пригласил её к ним зайти в тот же вечер. Когда познакомились поближе, она коротко про себя рассказала:

- Я из очень музыкальной семьи. Можно сказать – выросла в музыке. Мой отец был прекрасный пианист, звали его Василий Ильич Сафонов. По рекомендации Чайковского его назначили сначала профессором, а потом директором Московской консерватории. Петра Ильича я, конечно, знать не могла – он умер в тот год, когда я родилась. В нашем доме постоянно звучала музыка, часто бывали у нас Танеев, Рахманинов, Скрябин, да вообще все лучшие музыканты начала века. После гражданской войны так сложилось, что я на воле была мало и музыки у меня в жизни не стало на многие годы. А теперь вот, Ананий Ефимович, мне вас Бог послал за мои мучения. Кроме вас нет у меня никого. Вернее, есть где-то в лагерях мой сын, но я ничего о нём не знаю...

С тех пор Анна Васильевна часто к ним приходила, нянчила их дочку Наташу, всегда засиживалась за полночь, за что Нана с женой прозвали её «Каменный Гость». Ананий устроился преподавателем в музыкальное училище, давал концерты и руководил городским хором. Совсем скоро вся культурная жизнь в этом сибирском городке стала вращаться вокруг Шварцбурга.

Когда после смерти Сталина закончился у него срок ссылки, позволили ему переехать в Красноярск, а вскоре полностью реабилитировали. Устроился он на работу в Красноярскую филармонию, сначала концертмейстером и довольно скоро стал её художественным руководителем.

Природа щедро одарила талантами этого человека. Он был одарён во всём - блестящий пианист, великолепный рассказчик, мастер рисовать карикатуры и шаржи, обладал приятным баритоном, был красив, умён, обаятелен и, как магнит, притягивал к себе самых разных людей. Он вёл постоянные музыкальные передачи на красноярском радио и телевидении, часто выступал с лекциями. Его друзьями стали многие выдающиеся музыканты того времени – А. Хачатурян, М. Ростропович, Д. Ойстрах, друг детства ещё по Харбину О. Лундстрем, да разве всех перечислишь! Для многих из них гастроли в Красноярске часто были лишь поводом встретиться и побыть с Ананием Ефимовичем.

Казалось, пришёл наконец к нему покой и настала нормальная жизнь, но умерла жена и остался он один с дочкой. А ещё в глубине души его жил леденящий страх. Нана вздрагивал при каждом стуке в дверь, скрипе тормозов за окном, при звуке шагов на лестничной клетке или шуме лифта. По ночам снились кошмары, что вот опять его арестовывают, бьют по почкам, ломают пальцы, везут по этапу и пилит он дрова под шарманочный напев: «мне-тебе-начальнику…» Он просыпался в холодном поту и долго не мог снова уснуть. Когда видел на улице милиционера или просто человека в военной форме, сердце замирало и холодели руки. Будучи одним из самых известных и популярных в Красноярске людей, получил он квартиру в доме для большого начальства. Соседом по лестничной клетке был генерал КГБ, начальник краевого управления. Когда генерал по-соседски заходил, у Наны пропадал голос и деревенели ноги. Сосед не мог понять, почему у такого блестящего лектора и самого общительного человека в городе вдруг заплетается язык и дрожат руки. После смерти Сталина и с наступлением «вегетарианских» времён уже не арестовывали людей без всякой на то причины, но память продолжала нашёптывать ему: «Не верь им. Было это раньше, будет опять. Берегись и будь начеку».

Когда у Анны Васильевны закончился срок очередной ссылки, позволили ей уехать из Енисейска и она сразу поселилась в Красноярске, хотела быть ближе к Нане. Опять, как в раньше, она часто засиживалась у него допоздна, нянчила Наташу, наряжала её кукол, ходила за покупками, убирала в доме. Буквально стала членом семьи. Нана много работал, почти каждый вечер проводил в филармонии или на телевидении, так что «Каменный Гость» была даже кстати. Однажды когда пили чай и смотрели телевизор, она ему сказала:

- Ананий Ефимович, я, кажется, не говорила вам, кто был мой первый муж? Могу сказать - звали его Сергей Николаевич Тимирёв. Моя фамилия и сегодня по нему - Тимирёва. Был он героем Русско-Японской войны, до 17-го года служил старшим офицером у императора Николая Второго на его личной яхте Штандарт, а уже после нашего развода в 18-м году стал он контр-адмиралом белого движения на Дальнем Востоке.

Как услышал Ананий эти слова, страх сжал его горло когтистой лапой – в его доме днюет и ночует жена, хоть и бывшая, белого контр-адмирала, да ещё офицера Николая Второго! За такую связь – вдруг опять арестуют и новый срок намотают! Нашёптывал ему страх – надо эту Анну Васильевну Тимирёву от дома отвадить, она может накликать беду. Но как это сделать он не представлял. Всё же дружили они уже пять лет и природная деликатность и порядочность не позволяли ему сказать: «больше ко мне не ходите». Она не понимала его чувств и продолжала приходить.

Прошло время. Страх от общения с Тимирёвой как-то притупился и Анна Васильевна бывала у них почти каждый день. Однажды, когда пили они чай и смотрели телевизор, как и пару лет назад она сказала:

- Ананий Ефимович, я кажется не говорила вам, кто был мой второй муж? Могу сказать. Мужем моим был адмирал Колчак. Я из-за него Сергея Тимирёва оставила. У нас с Колчаком была безумная любовь и хоть мы не были венчаны, я стала его женой. Когда его арестовали в Иркутске, я сама в тюрьму пошла, чтоб его поддержать и быть рядом. Там мы с ним в разных камерах сидели, но нам удавалось обмениваться записками. А после того, как они его убили, с тех пор вот уж 35 лет я всё по тюрьмам, лагерям и ссылкам. Только за то, что я его любила. Однажды я следователя на допросе спросила «За что?», а он мне отвечает: «Советская власть вам столько горя принесла, что вы не можете не быть её врагом». Вот так…

Тут у бедного Анания Ефимовича чуть сердце не остановилось и опять, как раньше, страх сжал ему горло и он твёрдо решил – надо, надо её отвадить. Кто знает, какие ещё были у неё мужья? Стал он к ней нарочито холоден, менее приветлив – может сама поймёт? Но не понимала и продолжала приходить.

Одним вечером, когда Анна Васильевна укладывала Наташку спать, к Нане зашёл его приятель, красноярский писатель-историк. Он сказал:

- Ананий, ты знаешь всех и все знают тебя. Может, ты мне поможешь найти одного человека? Я сейчас пишу книгу по истории Сибири и там у меня есть глава про адмирала Колчака. Мне дали доступ к архивам, но в них ничего нет про него, как о человеке, а без этого глава будет сухой и казённой. В документах я вычитал, что была с ним в той же тюрьме в Иркутске его жена Анна Тимирёва. Мне в архиве сказали, что она сейчас живёт где-то в Красноярском Крае, но я не представляю, как мне её найти?

Нана усмехнулся – знал бы он, что прямо сейчас сидит эта самая Анна Тимирёва в соседней комнате и укладывает его дочку спать! Он попросил писателя подождать, а сам зашёл к Анне Васильевне и рассказал, что её разыскивает писатель-историк и хочет с ней поговорить о Колчаке. Она ответила:

- Я не знаю этого человека. Может он такой, как они все, а может у него есть совесть. Передайте ему моё условие – если он напишет, что Колчак был враг советской власти и это всё, что там будет сказано, я с ним говорить не стану. Но если он ещё добавит к этому, что был Александр Васильевич отважным моряком, крупным учёным, полярным исследователем, в высшей степени культурным и исключительно порядочным человеком, я с ним поговорю.

Нана вернулся к гостю и сказал, что познакомит его с женой Колчака, но только на её условиях. Тот согласился и дал слово. К его чести, он это слово сдержал, книгу написал правдивую и даже при советской цензуре смог в ней сказать правду про «Верховного правителя России».

В 1956 году сообщили Анне Васильевне, что её единственный сын Владимир Тимирёв был расстрелян ещё в 1938 г. и теперь реабилитирован. В 60-м её саму наконец реабилитировали и она решила переехать в Москву, город своей юности. По просьбе Наны Д. Шостакович и Д. Ойстрах смогли выхлопотать для неё крохотную комнатку в коммуналке на Плющихе и мизерную пенсию в 45 рублей. Там она и прожила в нищете последние пятнадцать лет своей жизни.

Через полвека после первого ареста она писала стихи, обращаясь к своему Колчаку:

Но если я ещё жива

Наперекор судьбе,

То только, как любовь твоя

И память о тебе.

— — —

С её отъездом Нана несколько успокоился, много работал, ездил по стране, встречался с друзьями. Часто бывал в Москве, останавливался там у своего старого друга Георгия Жжёнова.

Шли годы, но прошлое не хотело отпускать его и страх возврата в былое жил в нём помимо его воли. Всё чаще щемило сердце, всё чаще приходили ночные кошмары и со стоном просыпался он в холодном поту.

А однажды не проснулся.

Источник
Автор: Яков Фрейдин

Шварцбург Ананий Ефимович (1918)

2020-07-12T23:30:52Z

Ронкина Ирина:

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=Ананий Шварцбург после переезда в Красноярск.jpg
|подпись к фотографии=Ананий Шварцбург и Лев Тышков 1927 год.
|дата рождения=28.02.1918
|варианты ФИО=Шварцбург Ананий Хаймович
|место рождения=г. Харбин
|национальность=еврей
|образование=неоконченное высшее.
|профессия / место работы=Студент Консерватории.
|место проживания=г. Ленинград (Кировский пр., 22, кв.22.); г. Кутаиси
|пол=мужчина
|партийность=б/п
|источники данных=БД "Жертвы политического террора в СССР"; Архив НИЦ "Мемориал" (Санкт-Петербург)
|примечание=варианты даты рождения: 28.02.1918; 1918 (28.02.1918)
|статус=отредактирован пользователем
|дата ареста 1=31.01.1938
|обвинение 1=58-1а
|осуждение 1=08.05.1938
|осудивший орган 1=ОС НКВД СССР
|приговор 1=10 лет лишения свободы. Для отбытия наказания направлен в Севвостлаг НКВД, бухта Ногаева.
|дата реабилитации 1=24.10.1955
|дата ареста 2=28.01.1949
|обвинение 2=58-6 УК ГССР
|осуждение 2=06.04.1949
|осудивший орган 2=ОС МГБ СССР
|приговор 2=Сослать на поселение в Красноярский кр.
}}

[[Категория:Жертвы политического террора в СССР (База данных)]]
[[Категория:Архив НИЦ "Мемориал" (Санкт-Петербург)]]
[[Категория:Открытый список]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==Яков Фрейдин Крепостной музыкант https://newrezume.org/news/2017-12-01-25103
От автора: В номере 69 (декабрь 2015) журнала «Семь искусств» был опубликован мой рассказ «Судьба музыканта» о жизни скрипача Л.С. Тышкова. Там я кратко упоминал его двоюродного брата пианиста Анания (Нану) Шварцбурга. К сожалению Ананий Ефимович рано ушёл из жизни всего в 56 лет и не оставил после себя никаких записей. В 1972 году он приезжал из Красноярска в Свердловск на свадьбу своей племянницы (я на той свадьбе был женихом), где мы с ним познакомились, и он, полулёжа на диване в своей любимой позе, весь вечер рассказывал мне про свою жизнь. Не могу себе простить, что в предсвадебной суматохе не записал тогда его удивительные истории. В этом рассказе я пытаюсь восстановить судьбу этого замечательного человека по крохам того, что за 44 года сохранила моя память.

Поезд остановился у деревянного перрона старинного белорусского городка Полоцка. Из мягкого вагона вышли два молодых человека довольно необычного для этих мест вида. В глаза бросались их короткие клетчатые брюки английского покроя с застёжками ниже колена, яркие модные рубашки западного стиля и широкополые шляпы, а главное – открытые и улыбчивые лица. Такие лица в советской стране к тому 1936 году уже не встречались вовсе. Одному из этих иностранцев было 19 лет, а другому 18. В руках они держали по небольшому баульчику. Выйдя из вагона, ребята неуверенно стали озираться вокруг, но их растерянность была не долгой. К ним сразу бросилась маленькая старушка с криком «Лёвочка! Наночка!» Они оба обхватили её руками: «Здравствуй, бабушка! Вот и мы!»

Бабушка жила недалеко от вокзала в маленьком покосившимся домике с огородом, прямо у реки Даугава. Приезд внуков стал для неё самым ярким событием за многие годы, с тех пор, как её дочери и сыновья разлетелись по всему свету – от Америки до Китая. Это была её первая и последняя встреча с внуками – мальчики родились и выросли в далёком китайском городе Харбине и лишь месяц назад переехали в СССР, страну где ещё до революции родились их родители и пока ещё жили многие родственники. А в последний раз они виделись потому, что этих двух ребят ждали впереди страшные испытания, а сама бабушка, когда через несколько лет стало трудно жить одной, перебралась к дочерям в Ленинград, где и умерла от голода в 1942 году. Но пока это лето было для неё временем счастья. Внуки гостили у неё целый месяц, она их поила парным молоком, что покупала у соседки, и кормила изумительным борщом своего приготовления. Ребята помогали ей в огороде, рыбачили на реке, а вечерами рассказывали про свою жизнь в далёкой стране. Особенно ярким рассказчиком был младший внук Нана:

- У нас в Харбине был большущий дом, с верандой, мама работала с Лёвиным отцом в его аптеке. В доме была китайская прислуга, убирала, готовила еду. Когда мы ещё были детьми, мы с Лёвой всегда были вместе, вместе в школу ходили, только в разные классы, жили рядом. Когда его стали учить на скрипке, моя мама сказала – а мой сын будет играть на рояле, чтоб дети могли выступать вместе! Вот так и получилось – я стал пианистом, а Лёва скрипачом. Мы играли вместе почти каждый день, давали концерты, про нас в газетах писали. У нас были хорошие учителя, а потом Лёвин учитель уехал в Токио и забрал его с собой. Лёва жил в Японии четыре года у него в доме, много выступал с концертами и даже стал знаменитым. Этой весной советский посол пригласил Лёву переехать в Москву, чтоб учиться в консерватории. А Лёва ему сказал – я поеду только с вместе с Наной! Тогда посол связался с вашим правительством, и они ответили – хорошо, вместе так вместе, пусть приезжают оба. Мы и приехали. Нас сразу приняли в Московскую консерваторию, даже без экзаменов, но сейчас лето и занятия начнутся только в сентябре. Вот мы и решили приехать к тебе в гости, бабушка».

Так действительно оно и было. Двоюродные братья-вундеркинды только в июне приехали из Харбина в Москву по приглашению советского правительства. Трудно сказать наверняка, почему в те годы советской стране, а вернее Сталину, вдруг понадобились талантливые музыканты? Видать была у него идея фикс стать «впереди планеты всей» в самых разных областях культуры. В 1936 г. М. Ботвинник стал чемпионом мира по шахматам (поделил первое место с Х.Р. Капабланкой), в 1937 г. должен был состояться конкурс скрипачей и пианистов в Брюсселе. Музыкальные таланты стали нужны позарез. Хватало, разумеется, и своих, но на всякий случай про запас собирали и за бугром – кто знает, вдруг пригодятся? Вот Льва Тышкова, а с ним и его двоюродного брата Анания (Нану) Шварцбурга, детей ещё дореволюционных эмигрантов, привезли в Москву из Китая и отдали в учёбу к лучшим педагогам Московской консерватории: Лев стал студентом А.И. Ямпольского, а Ананий учился у К.Н. Игумнова. Поскольку в те страшные годы молодых людей готовили для показа за границей, на их явно западный облик, свободомыслие и раскрепощённое поведения пока закрывали глаза. Пусть себе порезвятся до поры до времени. И они резвились во всю силу своего молодого темперамента. Особенно Нана. Будучи блестящим пианистом, он ещё обладал прекрасным актёрским талантом, несмотря на свои 18 лет был уже широко эрудирован, начитан, и слыл душой любой компании. Вокруг него всегда собирались друзья, он прекрасно рассказывал анекдоты, знал массу интересных историй, особенно о Китае и других станах, где хотя и не бывал сам, но слышал о них от своих харбинских приятелей, поездивших по свету. В то время такое свободное поведение в стране, где стало жить «лучше и веселее», мягко говоря, было хождением по острию ножа.

Однако в 1937 г. на международный конкурс им. Эжена Изаи в Брюсселе Льва и Нану решили не посылать. То ли их уровень сочли ниже, чем у Ойстраха и Гилельса, но, скорее всего, начинало раздражать их независимое поведение свободных людей, и Вождь решил, что пришла пора пустить друзей под нож. И в самом деле, зачем стране рабочих и крестьян лишние музыканты?

— — —

Льва арестовали в Москве 1 декабря. Нана в это время жил в Ленинграде, куда он переехал к родителям и перевёлся в Ленинградскую консерваторию. За ним пришли сразу же после Нового Года. Вытащили прямо из постели среди ночи, под безумный плач его матери Рахили связали руки, запихали в чёрный воронок и увезли в Большой Дом. Продержали пару дней в общей камере, а потом ночью привели на допрос. Не сказав ни слова, следователь и его помощник стали его жестоко избивать. Били по голове, пинали ногами, стараясь угодить по почкам. Потом усадили на стул, облили водой, чтоб в себя пришёл, и следователь сказал:

- Давай, рассказывай, как же тебя сподобило стать японским шпионом? А может и английским? Нам ведь всё известно. Твой двоюродный брат Лев Тышков признался, что сам шпионил на Японию и тебя вовлёк для собирания секретной информации. Вот тут протокол готов, давай, подписывай и не трать наше время.

Разумеется, говорил он вовсе не так вежливо, как тут написано, а перемежал слова площадным матом. Ещё не понимая обстановку, Ананий сказал:

- Да никакой я не шпион и мне не в чем признаваться. Всё это неправда!

Но тут дверь отрылась, и вошёл другой следователь, видимо начальник, совсем молодой, с густыми русыми волосами, пышными усами и холодными рыбьими глазами. Следователь сразу вскочил и к нему обращается:

- Вот, товарищ капитан, японский шпион. Не желает признаваться. Уж протокол готов, а он не признаётся.

- А вы что, - тихо сказал усатый, - забыли про указание товарища Ежова? Бить, бить и бить, пока не сознается! Вот смотрите, я вам покажу, как надо. Он подошёл к Нане и спросил, чем он занимался до ареста? Нана с трудом выговорил – я пианист.

- Ах вот, как, - улыбнулся тот, - значит, на рояле играете? А вот скажите-ка мне, какая рука для игры на рояле важнее, правая или левая?

Нана пробормотал, что обе важны, но для правой партия может быть сложнее.

- А пишете вы ведь правой рукой? – Нана кивнул. На что начальник опять улыбнулся, взял его за левое запястье и сказал:

- Ну тогда мы правую руку пока побережём. Пойдёмте-ка со мной.

Затем подвёл Нану ко входной двери, открыл, положил его левую ладонь в проём у дверных петель и со всей силы дверь захлопнул. Как лучины, хрустнули поломанные кости. Нана закричал, потом задохнулся от ужасающей боли и осел на пол. Кожа на пальцах лопнула, кровь потекла на пол, а палач мягко сказал:

- Вот теперь можно и продолжить. Правая рука пока что действует, возьмите-ка в неё ручку и подписывайте протокол, а не то мы и с ней повторим то же самое.

Взял он Нану теперь за правое запястье, подволок его обмякшего к столу, вложил ему в пальцы ручку, обмакнул в чернильницу и ткнул в лист бумаги на столе: «Пишите». Нана нарисовал закорючку и потерял сознание.

Очнулся он в камере. Рука ныла, но резкой боли не было. Кто-то хлопал его по щекам и лил в рот воду из алюминиевой кружки. Старичок с бородкой клинышком, Нана уже знал, что был он профессор из медицинского института, тоже «шпион», сказал сокамерникам, которые собрались вокруг раненого: – Переломы довольно серьёзные, но чтоб кости правильно срослись, надо их сразу зафиксировать. Вы уважаемые, подержите парнишку, ему сейчас будет опять больно, но выхода нет, надо кости сложить.

Он снял с себя рубашку, закрутил её в тугой жгут и вложил Нане в рот меж зубов. Кто-то из зэков отодрал каблук от ботинка и подал доктору, потом все вместе прижали Нану к полу и доктор принялся за работу. Повезло Нане – он опять потерял сознание от невыносимой боли, а когда очнулся, разглядел, что рука замотана тряпкой так, что сломанные пальцы плотно уложены на каблук, и даже перевязь через шею сделана из куска рубахи. Пролежал он в забытьи до утра и даже чуткие вертухаи его не беспокоили.

Через несколько дней его опять вызвали к следователю и объявили приговор – 10 лет, а ещё через неделю отправили на этап. В первой пересыльной тюрьме была больничка, там фельдшер руку перевязал, почистил нагноение и подивился, как мастерски были кости уложены. Каблук выбросил и даже сделал новую шину из дощечки. Повезло шпиону – может, будет ещё на рояле играть. Ехали на восток долго и в начале февраля привезли его на свердловскую пересылку. Завели в камеру, где народу было не так уж много, человек пятнадцать, и вдруг крик: - Нана!

Оглянулся – Лёва! Вот радость-то! Двоюродные братья обнялись, кто-то из зэков место уступил на койке, чтоб присесть, и проговорили они до отбоя. Ночью правило – должны лежать, руки вытянув поверх одеяла и разговаривать нельзя. Встреча была недолгой и на следующее же утро развели их на многие годы. Впереди у каждого был главный этап – Лёве на северный Урал, а Нане – намного дальше. Этап для зэков это крёстный ход, его ещё выжить надо. И молитва у них была такая: «Господи, упаси меня от лесоповалов Норильска, от торфяных болот Мордовии и от золотых шахт Колымы». Вот эта Колыма пианисту с поломанными пальцами и выпала.

— — —

На Владивостокской пересылке его обрили наголо, одежду от вшей прожарили, в баню сводили и погрузили с сотнями таких же зэков в трюм парохода. В Магадан, столицу Колымы, этап пришёл к лету, выгрузили зэков с парохода в бухте Нагаева и развезли по лагерям. Анания Шварцбурга отправили на работу в шахту добывать руду, не то оловянную, не то золотую – для зэка какая разница? Рука болела меньше, кости медленно но срастались. Дощечку он снял, но на всякий случай спрятал её в бушлате. Стал понемногу разрабатывать пальцы и мог уже рукоять от тачки крепко обхватывать. Разминал он пальцы постоянно, даже когда тачку возил, а по ночам на нарах вообще беззвучные гаммы играл. Через несколько месяцев перевели его на лесоповал в далёкий лагерь, километров за сто на север от Магадана. Там со своим напарником пилил он брёвна под бессмысленный повтор: «мне-тебе-начальнику-мне-тебе…» и так далее без конца.

Скоро короткое Колымское лето сменилось сначала хлёсткими дождями, а затем лютыми морозами. Мела пурга и драный бушлат был плохой защитой от северной зимы. В лагере свирепствовали цинга и дизентерия, но умерших хоронить в мерзлоте было невозможно. Стаскивали их за лагерь и зарывали в снег до весны. Не стоит здесь подробнее писать об аде Колымы – лучше Шаламова никто этого не сделал и, думаю, уже не сделает.

Мать его, Рахиль, после того, как Нану арестовали, какими-то правдами и неправдами умудрялась узнавать все перегибы его крёстного пути и ехала вслед за этапом, чтоб к сыну быть поближе. В первое время с дороги писала она письма своему брату, Лёвиному отцу, а потом письма прекратились. Сгинула она навсегда где-то на бескрайних просторах Сибири.

В лагере выжить на общих работах редко кому везло, но судьба сжалилась над молодым пианистом. В лагерях Дальстроя, так называлась эта империя рабского труда, для поднятия настроения зэков при выводе на работу играл духовой оркестр. Нацисты эту чудную идею позже переняли в своих концлагерях. Культурные всё же страны Россия и Германия! На счастье Наны у начальника конвоя оказался музыкальный слух. Его постоянно злила фальшь духовиков-любителей, что ежедневно в пять утра провожали своей музыкой зэков на работу. Однажды доложили ему – пилит брёвна бывший студент консерватории. Вызвал его начальник и спрашивает, может ли он с духовиками поработать, чтоб их дудки не терзали уши культурного вертухая? Нана сказал, что сможет. Тогда с общих работ его сняли, и стал он с трубачами заниматься. Зазвучали они куда лучше – многие дудари играли по слуху, так он их нотной грамоте научил. Однажды решили создавать по лагерям культбригады – не столько, чтобы зэкам интереснее жить стало, но главное чтоб начальству скуку развеять. Нану в одну такую бригаду забрали, чтоб он там музыку делал. Пальцы он уже совсем разработал, только при переменах погоды болели сросшиеся переломы. Достали для Наны аккордеон, он на нём быстро научился, а в некоторых КВЧ (культурно-воспитательных частях) были даже пианино, так что он стал играть по памяти уже и пьесы классического репертуара. На одном таком выступлении в Магадане, вдруг вбежали охранники, всех зрителей на ноги подняли и концерт остановили – приехала и со своей свитой в зал вошла сама царица! Здесь надо пояснить.

В 39-м году по комсомольской путёвке приехала в Магадан двадцатичетырёхлетняя женщина весьма привлекательной наружности и очень неравнодушная к противоположному полу. Имя ей было Александра Романовна Гридасова. Сначала работала она в какой-то конторе, но однажды попалась на глаза всесильному хозяину Дальстроя, генералу Ивану Фёдоровичу Никишову. Увидел её этот царь-генерал и не стало у него с той минуты покоя, пока не отправил он свою жену и детей на «материк» (так называлась вся страна за Колымой, ибо добраться туда можно было только самолётом или морем). Как от семьи отделался, так сразу на Гридасовой женился, вернее – назначил её своей женой. Дал он ей сначала звание лейтенанта, а потом чины посыпались на неё один за другим. И должности стали у Гридасовой одна важнее другой, пока не назначил её муж на самый высокий после себя пост – начальницей Маглага – самого большого лагеря в Дальстрое. Была у неё личная машина Студебеккер с шофёром, слуги. Жили царь с царицей в шикарном особняке с садом (сад в Магадане!). Парочка эта отличалась самодурством и жестокостью и жизнь любого, хоть зэка, хоть вольнонаёмного, целиком зависела от их прихотей. Кличку Гридасовой в Магадане дали Екатерина Четвёртая – всё же по отчеству была Романовна, непонятно только почему четвёртая? Кроме мужчин была у царицы ещё одна страсть – обожала артистов и искусство, хотя абсолютно ничего в нём не понимала. Образование у неё было никакое, но когда-то ещё девчонкой попала она в Тамбове на спектакль, с тех пор влюбилась в театр и теперь решила – быть в её империи придворному театру. Стала она по лагерям собирать актёров, музыкантов, певцов, художников и вскоре появился в Магадане музыкально-драматический театр имени Горького со своей труппой из зэков.

Зашла царица в КВЧ, где Нана играл Шопена, все вскочили, уступили ей место в первом ряду, она милостиво позволила продолжать. Когда концерт кончился, она Нану к себе призвала и сказала, что он ей понравился, а потому она забирает его к себе в театр. Вот так стал он музыкантом в крепостном театре. Занимался с актёрами – готовил их к оперным спектаклям, аккомпанировал драматическим постановкам и часто солировал с оркестром, которым руководил талантливый дирижёр и композитор Пётр Ладирдо, тоже зэк, разумеется. Спектакли и концерты в этом полюсе лютости были на самом высоком профессиональном уровне. Хотел я написать, что работали те актёры и музыканты не за страх, а за совесть, а потом подумал – всё же за страх! Мадам Гридасова часто приходила на репетиции, со своим мнением не лезла и советов не давала, но следила, чтоб была полная отдача. Однажды, когда репетировали оперу «Кармен», заметила царица, что дирижёр чем-то недоволен и выговаривает концертмейстеру духовой группы.

Подошла она к сцене и спрашивает:

- Что тут у вас стряслось? Ты чем недоволен?

- Александра Романовна, здесь у Бизе есть соло фагота. У нас в оркестре нет фаготиста и я прошу, чтоб эту часть сыграли кларнеты, а у них не получается, как надо.

- Сам знаешь, я в этих тонкостях не понимаю, но ты мне, Петя, напиши-ка на бумажке в чём проблема. Какой тебе музыкант нужен, я поищу.

Дирижёр написал и недели не прошло, во время очередной репетиции заводят в зал насмерть перепуганного очкарика с фаготом в руках. Посадили его в оркестр, оказался этот новенький чудным музыкантом. Потом выяснилось, что царица сначала по своим лагерям поискала, но фаготиста не нашла. Тогда она мужу сказала: «Достань мне фаготиста!». Связался генерал с Москвой и той же ночью арестовали фаготиста из одного московского оркестра и доставили самолётом в Магадан. Ничего не поделаешь – искусство требует жертв. Только почему-то жертвам это не в радость. Таким поворотом дел Лидардо потом долго мучился, знал бы, что так получится, слова ей бы не сказал.

В 1944 году в Магадан прилетела американская правительственная делегация во главе с Вице-Президентом Генри Уоллесом. По приказу Берии устроили для них потёмкинскую деревню. Магаданские магазины ломились от свежих фруктов и овощей, счастливые шахтёры-стахановцы приветствовали дорогих гостей, а вечером им показали концерт в доме культуры. По возвращению в Америку этот наивный вице писал, что больше всего его потряс первоклассный оркестр в такой глуши. Америке в этом плане надо бы поучиться у России.

Пришёл как-то к ним в театр вольнонаёмный актёр. Оттрубил он семь лет зэком на золотых приисках Колымы, а после освобождения уехать на материк ему не позволили, и устроился он играть в Магаданский театр. Там он близко сдружился с Наной и длилась это дружба потом многие годы. Звали того парня Георгий Жжёнов и стал он впоследствии известным киноактёром. Разумеется, жизнь артистов и музыкантов в театре была несравненно легче, чем у зэков в лагерях и потому многие не только выжили, но даже жизнь свою пытались устроить. Нана в Магадане встретил свою старую знакомую по Харбину Инну Рудинскую и вскоре с позволения и благословения царицы на ней женился. Там же в Магадане и дочь родилась.

Бывали в их жизни и забавные моменты. Вот один такой случай. Ставили в театре оперу «Мадам Баттерфляй» Пуччини. В одной сцене Пинкертон должен зайти в комнату к Чио-Чио Сан и увидеть у неё ребёнка. Ну где взять для спектакля в Магадане ребёнка? Тут вспомнил кто-то, что у вольнонаёмной костюмерши Розы Исааковны есть пятилетний внучек. Родители его сидели по колымским лагерям, а костюмерша с внучком сама сюда приехала, чтоб быть поближе к его папе и маме. Привели этого малыша, одели в нарядный костюмчик и велели во время спектакля просто стоять на сцене и ничего не делать. На премьере во втором акте Пинкертон выходит на сцену, видит Чио-Чио Сан с мальчиком и поёт, указывая на него рукой: «Чей это ребёнок?». И тут неожиданно вежливый малыш решил ответить красивому дяде в белом кителе и крикнул на весь зал: «Я внук Розы Исааковны!» Спектакль пришлось остановить. Сердобольная царица от смеха даже расплакалась и подарила малышу невиданный заморский фрукт – яблоко.

В начале 48-го года заканчивался у Наны его десятилетний срок и все мысли были о скорой воле, о встрече с матерью (не знал он, что её уж нет), с отцом. Перед самым новым годом к нему подошёл конвойный и сказал: «Александра Романовна приказала вам срочно к ней явиться». Отвели его к ней в управление, она деверь за ним плотно прикрыла и говорит:

- Ананий, слушай меня внимательно. У тебя через неделю срок кончается. Но радоваться не спеши. Муж вчера бумагу из Москвы получил, где приказ дан, чтоб всех, у кого срок кончается, не выпускать, а намотать ещё пять лет в довесок. Иван этот приказ в силу пока не ввёл, а потому сделаем вот что. Я приготовила документы о твоём освобождении и вот тут пропуска на материк для тебя и твоей жены с ребёнком. Сейчас же и уезжайте, да так далеко, как можете. Когда приказ в силу войдёт – будьте на материке.

Поблагодарил её Нана и тем же вечером уплыли они на пароходе во Владивосток, а оттуда поездами по диагонали – через всю страну. Как и советовала Екатерина Четвёртая – уехали так далеко, как только возможно. Через два месяца добрались они до Сухуми, сняли комнату. Нана устроился преподавателем в музыкальное училище – вот, казалось, можно снова начать жить.

— — —

Но не тут-то было. Приказ об отмене освобождения зэков действовал по всей стране и через полгода Нану в Сухуми нашли, опять арестовали и отправили в тюрьму в Тбилиси. Пробыл он в тюрьме несколько месяцев уже в качестве английского шпиона – Япония к тому времени была побеждена и шпионы ей были ни к чему. За те несколько месяцев, что провёл он в тюрьме, умудрился даже прилично выучить грузинский язык. В Тбилиси особое совещание постановило в лагерь его не заключать, всё же отсидел он уже свою десятку, а отправить в ссылку на пять лет в посёлок Мотыгино в Красноярском крае. Если не знаете, что такое Мотыгино, лучше вам и не знать. И поехали Шварцбурги под конвоем опять на восток, в сибирскую ссылку.

Сняли они в этом посёлке комнатку, кое-как жили, но работы не было никакой и стали с голода и тоски доходить. Было ему там совсем невмоготу, много хуже чем в Магадане – без денег, без зимней одежды, нечем ребёнка кормить, да и без музыки не мог он жить. Написал тогда Ананий прошение начальству, чтоб позволили ему отбывать ссылку ну хоть в чуть-чуть более культурном месте. Сжалились и разрешили ему переехать в Енисейск, что на север от Красноярска. Тоже не Рио Де Жанейро, но там хоть были клуб и музыкальное училище.

Буквально на следующий день после переезда в Енисейск, пошёл Ананий разыскивать этот клуб. Клуб оказался в добротном особняке ещё старой кирпичной постройки. Дверь была не заперта, побродил по безлюдным коридорам и зашёл в зал. Там было пусто, только лежали расстеленные по полу красные полотнища и какая-то измождённая старуха рисовала на них лозунги к первомайским праздникам. Но главное – в дальнем углу сцены стоял настоящий рояль, поцарапанный, пыльный, заваленный каким-то хламом. Но рояль! Нана подошёл к нему, скинул на пол мусор, отёр рукавом пыль и открыл крышку. Сначала нежно погладил клавиши, как ребёнка по голове, потом уселся на стул, посидел молча, вздохнул и заиграл рапсодию Листа.

Вскоре заметил он, что та старуха, которая рисовала лозунги на полу, подошла к роялю, стоит рядом и слушает, прикрыв рот руками. Она не мигая смотрела на его руки и по щекам её текли слезы. Когда он кончил играть, она, слегка картавя, зашептала: «Ещё, ещё, пожалуйста, играйте ещё. Прошу вас, я так много лет этого не слышала…»

Играл он для неё долго, а главное - для себя. Потом разговорились и сказала она, что зовут её Анна Васильевна и вот уж три десятка лет, как носит её судьба-злодейка по тюрьмам, лагерям и ссылкам. За что сидела – он её не спрашивал, а она его. Такие вопросы задавать было не принято, да и смысла не было, и так ясно – за ничто. Анна Васильевна жила в Енисейске в ссылке одна, неподалёку от Шварцбургов и Нана пригласил её к ним зайти в тот же вечер. Когда познакомились поближе, она коротко про себя рассказала:

- Я из очень музыкальной семьи. Можно сказать – выросла в музыке. Мой отец был прекрасный пианист, звали его Василий Ильич Сафонов. По рекомендации Чайковского его назначили сначала профессором, а потом директором Московской консерватории. Петра Ильича я, конечно, знать не могла – он умер в тот год, когда я родилась. В нашем доме постоянно звучала музыка, часто бывали у нас Танеев, Рахманинов, Скрябин, да вообще все лучшие музыканты начала века. После гражданской войны так сложилось, что я на воле была мало и музыки у меня в жизни не стало на многие годы. А теперь вот, Ананий Ефимович, мне вас Бог послал за мои мучения. Кроме вас нет у меня никого. Вернее, есть где-то в лагерях мой сын, но я ничего о нём не знаю...

С тех пор Анна Васильевна часто к ним приходила, нянчила их дочку Наташу, всегда засиживалась за полночь, за что Нана с женой прозвали её «Каменный Гость». Ананий устроился преподавателем в музыкальное училище, давал концерты и руководил городским хором. Совсем скоро вся культурная жизнь в этом сибирском городке стала вращаться вокруг Шварцбурга.

Когда после смерти Сталина закончился у него срок ссылки, позволили ему переехать в Красноярск, а вскоре полностью реабилитировали. Устроился он на работу в Красноярскую филармонию, сначала концертмейстером и довольно скоро стал её художественным руководителем.

Природа щедро одарила талантами этого человека. Он был одарён во всём - блестящий пианист, великолепный рассказчик, мастер рисовать карикатуры и шаржи, обладал приятным баритоном, был красив, умён, обаятелен и, как магнит, притягивал к себе самых разных людей. Он вёл постоянные музыкальные передачи на красноярском радио и телевидении, часто выступал с лекциями. Его друзьями стали многие выдающиеся музыканты того времени – А. Хачатурян, М. Ростропович, Д. Ойстрах, друг детства ещё по Харбину О. Лундстрем, да разве всех перечислишь! Для многих из них гастроли в Красноярске часто были лишь поводом встретиться и побыть с Ананием Ефимовичем.

Казалось, пришёл наконец к нему покой и настала нормальная жизнь, но умерла жена и остался он один с дочкой. А ещё в глубине души его жил леденящий страх. Нана вздрагивал при каждом стуке в дверь, скрипе тормозов за окном, при звуке шагов на лестничной клетке или шуме лифта. По ночам снились кошмары, что вот опять его арестовывают, бьют по почкам, ломают пальцы, везут по этапу и пилит он дрова под шарманочный напев: «мне-тебе-начальнику…» Он просыпался в холодном поту и долго не мог снова уснуть. Когда видел на улице милиционера или просто человека в военной форме, сердце замирало и холодели руки. Будучи одним из самых известных и популярных в Красноярске людей, получил он квартиру в доме для большого начальства. Соседом по лестничной клетке был генерал КГБ, начальник краевого управления. Когда генерал по-соседски заходил, у Наны пропадал голос и деревенели ноги. Сосед не мог понять, почему у такого блестящего лектора и самого общительного человека в городе вдруг заплетается язык и дрожат руки. После смерти Сталина и с наступлением «вегетарианских» времён уже не арестовывали людей без всякой на то причины, но память продолжала нашёптывать ему: «Не верь им. Было это раньше, будет опять. Берегись и будь начеку».

Когда у Анны Васильевны закончился срок очередной ссылки, позволили ей уехать из Енисейска и она сразу поселилась в Красноярске, хотела быть ближе к Нане. Опять, как в раньше, она часто засиживалась у него допоздна, нянчила Наташу, наряжала её кукол, ходила за покупками, убирала в доме. Буквально стала членом семьи. Нана много работал, почти каждый вечер проводил в филармонии или на телевидении, так что «Каменный Гость» была даже кстати. Однажды когда пили чай и смотрели телевизор, она ему сказала:

- Ананий Ефимович, я, кажется, не говорила вам, кто был мой первый муж? Могу сказать - звали его Сергей Николаевич Тимирёв. Моя фамилия и сегодня по нему - Тимирёва. Был он героем Русско-Японской войны, до 17-го года служил старшим офицером у императора Николая Второго на его личной яхте Штандарт, а уже после нашего развода в 18-м году стал он контр-адмиралом белого движения на Дальнем Востоке.

Как услышал Ананий эти слова, страх сжал его горло когтистой лапой – в его доме днюет и ночует жена, хоть и бывшая, белого контр-адмирала, да ещё офицера Николая Второго! За такую связь – вдруг опять арестуют и новый срок намотают! Нашёптывал ему страх – надо эту Анну Васильевну Тимирёву от дома отвадить, она может накликать беду. Но как это сделать он не представлял. Всё же дружили они уже пять лет и природная деликатность и порядочность не позволяли ему сказать: «больше ко мне не ходите». Она не понимала его чувств и продолжала приходить.

Прошло время. Страх от общения с Тимирёвой как-то притупился и Анна Васильевна бывала у них почти каждый день. Однажды, когда пили они чай и смотрели телевизор, как и пару лет назад она сказала:

- Ананий Ефимович, я кажется не говорила вам, кто был мой второй муж? Могу сказать. Мужем моим был адмирал Колчак. Я из-за него Сергея Тимирёва оставила. У нас с Колчаком была безумная любовь и хоть мы не были венчаны, я стала его женой. Когда его арестовали в Иркутске, я сама в тюрьму пошла, чтоб его поддержать и быть рядом. Там мы с ним в разных камерах сидели, но нам удавалось обмениваться записками. А после того, как они его убили, с тех пор вот уж 35 лет я всё по тюрьмам, лагерям и ссылкам. Только за то, что я его любила. Однажды я следователя на допросе спросила «За что?», а он мне отвечает: «Советская власть вам столько горя принесла, что вы не можете не быть её врагом». Вот так…

Тут у бедного Анания Ефимовича чуть сердце не остановилось и опять, как раньше, страх сжал ему горло и он твёрдо решил – надо, надо её отвадить. Кто знает, какие ещё были у неё мужья? Стал он к ней нарочито холоден, менее приветлив – может сама поймёт? Но не понимала и продолжала приходить.

Одним вечером, когда Анна Васильевна укладывала Наташку спать, к Нане зашёл его приятель, красноярский писатель-историк. Он сказал:

- Ананий, ты знаешь всех и все знают тебя. Может, ты мне поможешь найти одного человека? Я сейчас пишу книгу по истории Сибири и там у меня есть глава про адмирала Колчака. Мне дали доступ к архивам, но в них ничего нет про него, как о человеке, а без этого глава будет сухой и казённой. В документах я вычитал, что была с ним в той же тюрьме в Иркутске его жена Анна Тимирёва. Мне в архиве сказали, что она сейчас живёт где-то в Красноярском Крае, но я не представляю, как мне её найти?

Нана усмехнулся – знал бы он, что прямо сейчас сидит эта самая Анна Тимирёва в соседней комнате и укладывает его дочку спать! Он попросил писателя подождать, а сам зашёл к Анне Васильевне и рассказал, что её разыскивает писатель-историк и хочет с ней поговорить о Колчаке. Она ответила:

- Я не знаю этого человека. Может он такой, как они все, а может у него есть совесть. Передайте ему моё условие – если он напишет, что Колчак был враг советской власти и это всё, что там будет сказано, я с ним говорить не стану. Но если он ещё добавит к этому, что был Александр Васильевич отважным моряком, крупным учёным, полярным исследователем, в высшей степени культурным и исключительно порядочным человеком, я с ним поговорю.

Нана вернулся к гостю и сказал, что познакомит его с женой Колчака, но только на её условиях. Тот согласился и дал слово. К его чести, он это слово сдержал, книгу написал правдивую и даже при советской цензуре смог в ней сказать правду про «Верховного правителя России».

В 1956 году сообщили Анне Васильевне, что её единственный сын Владимир Тимирёв был расстрелян ещё в 1938 г. и теперь реабилитирован. В 60-м её саму наконец реабилитировали и она решила переехать в Москву, город своей юности. По просьбе Наны Д. Шостакович и Д. Ойстрах смогли выхлопотать для неё крохотную комнатку в коммуналке на Плющихе и мизерную пенсию в 45 рублей. Там она и прожила в нищете последние пятнадцать лет своей жизни.

Через полвека после первого ареста она писала стихи, обращаясь к своему Колчаку:

Но если я ещё жива

Наперекор судьбе,

То только, как любовь твоя

И память о тебе.

— — —

С её отъездом Нана несколько успокоился, много работал, ездил по стране, встречался с друзьями. Часто бывал в Москве, останавливался там у своего старого друга Георгия Жжёнова.

Шли годы, но прошлое не хотело отпускать его и страх возврата в былое жил в нём помимо его воли. Всё чаще щемило сердце, всё чаще приходили ночные кошмары и со стоном просыпался он в холодном поту.

А однажды не проснулся.

Источник
Автор: Яков Фрейдин

Шварцбург Ананий Ефимович (1918)

2020-07-12T23:29:31Z

Ронкина Ирина:

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=Ананий Шварцбург и Лев Тышков.jpg
|подпись к фотографии=Ананий Шварцбург и Лев Тышков 1927 год.
|дата рождения=28.02.1918
|варианты ФИО=Шварцбург Ананий Хаймович
|место рождения=г. Харбин
|национальность=еврей
|образование=неоконченное высшее.
|профессия / место работы=Студент Консерватории.
|место проживания=г. Ленинград (Кировский пр., 22, кв.22.); г. Кутаиси
|пол=мужчина
|партийность=б/п
|источники данных=БД "Жертвы политического террора в СССР"; Архив НИЦ "Мемориал" (Санкт-Петербург)
|примечание=варианты даты рождения: 28.02.1918; 1918 (28.02.1918)
|статус=отредактирован пользователем
|дата ареста 1=31.01.1938
|обвинение 1=58-1а
|осуждение 1=08.05.1938
|осудивший орган 1=ОС НКВД СССР
|приговор 1=10 лет лишения свободы. Для отбытия наказания направлен в Севвостлаг НКВД, бухта Ногаева.
|дата реабилитации 1=24.10.1955
|дата ареста 2=28.01.1949
|обвинение 2=58-6 УК ГССР
|осуждение 2=06.04.1949
|осудивший орган 2=ОС МГБ СССР
|приговор 2=Сослать на поселение в Красноярский кр.
}}

[[Категория:Жертвы политического террора в СССР (База данных)]]
[[Категория:Архив НИЦ "Мемориал" (Санкт-Петербург)]]
[[Категория:Открытый список]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==Яков Фрейдин Крепостной музыкант https://newrezume.org/news/2017-12-01-25103
От автора: В номере 69 (декабрь 2015) журнала «Семь искусств» был опубликован мой рассказ «Судьба музыканта» о жизни скрипача Л.С. Тышкова. Там я кратко упоминал его двоюродного брата пианиста Анания (Нану) Шварцбурга. К сожалению Ананий Ефимович рано ушёл из жизни всего в 56 лет и не оставил после себя никаких записей. В 1972 году он приезжал из Красноярска в Свердловск на свадьбу своей племянницы (я на той свадьбе был женихом), где мы с ним познакомились, и он, полулёжа на диване в своей любимой позе, весь вечер рассказывал мне про свою жизнь. Не могу себе простить, что в предсвадебной суматохе не записал тогда его удивительные истории. В этом рассказе я пытаюсь восстановить судьбу этого замечательного человека по крохам того, что за 44 года сохранила моя память.

Поезд остановился у деревянного перрона старинного белорусского городка Полоцка. Из мягкого вагона вышли два молодых человека довольно необычного для этих мест вида. В глаза бросались их короткие клетчатые брюки английского покроя с застёжками ниже колена, яркие модные рубашки западного стиля и широкополые шляпы, а главное – открытые и улыбчивые лица. Такие лица в советской стране к тому 1936 году уже не встречались вовсе. Одному из этих иностранцев было 19 лет, а другому 18. В руках они держали по небольшому баульчику. Выйдя из вагона, ребята неуверенно стали озираться вокруг, но их растерянность была не долгой. К ним сразу бросилась маленькая старушка с криком «Лёвочка! Наночка!» Они оба обхватили её руками: «Здравствуй, бабушка! Вот и мы!»

Бабушка жила недалеко от вокзала в маленьком покосившимся домике с огородом, прямо у реки Даугава. Приезд внуков стал для неё самым ярким событием за многие годы, с тех пор, как её дочери и сыновья разлетелись по всему свету – от Америки до Китая. Это была её первая и последняя встреча с внуками – мальчики родились и выросли в далёком китайском городе Харбине и лишь месяц назад переехали в СССР, страну где ещё до революции родились их родители и пока ещё жили многие родственники. А в последний раз они виделись потому, что этих двух ребят ждали впереди страшные испытания, а сама бабушка, когда через несколько лет стало трудно жить одной, перебралась к дочерям в Ленинград, где и умерла от голода в 1942 году. Но пока это лето было для неё временем счастья. Внуки гостили у неё целый месяц, она их поила парным молоком, что покупала у соседки, и кормила изумительным борщом своего приготовления. Ребята помогали ей в огороде, рыбачили на реке, а вечерами рассказывали про свою жизнь в далёкой стране. Особенно ярким рассказчиком был младший внук Нана:

- У нас в Харбине был большущий дом, с верандой, мама работала с Лёвиным отцом в его аптеке. В доме была китайская прислуга, убирала, готовила еду. Когда мы ещё были детьми, мы с Лёвой всегда были вместе, вместе в школу ходили, только в разные классы, жили рядом. Когда его стали учить на скрипке, моя мама сказала – а мой сын будет играть на рояле, чтоб дети могли выступать вместе! Вот так и получилось – я стал пианистом, а Лёва скрипачом. Мы играли вместе почти каждый день, давали концерты, про нас в газетах писали. У нас были хорошие учителя, а потом Лёвин учитель уехал в Токио и забрал его с собой. Лёва жил в Японии четыре года у него в доме, много выступал с концертами и даже стал знаменитым. Этой весной советский посол пригласил Лёву переехать в Москву, чтоб учиться в консерватории. А Лёва ему сказал – я поеду только с вместе с Наной! Тогда посол связался с вашим правительством, и они ответили – хорошо, вместе так вместе, пусть приезжают оба. Мы и приехали. Нас сразу приняли в Московскую консерваторию, даже без экзаменов, но сейчас лето и занятия начнутся только в сентябре. Вот мы и решили приехать к тебе в гости, бабушка».

Так действительно оно и было. Двоюродные братья-вундеркинды только в июне приехали из Харбина в Москву по приглашению советского правительства. Трудно сказать наверняка, почему в те годы советской стране, а вернее Сталину, вдруг понадобились талантливые музыканты? Видать была у него идея фикс стать «впереди планеты всей» в самых разных областях культуры. В 1936 г. М. Ботвинник стал чемпионом мира по шахматам (поделил первое место с Х.Р. Капабланкой), в 1937 г. должен был состояться конкурс скрипачей и пианистов в Брюсселе. Музыкальные таланты стали нужны позарез. Хватало, разумеется, и своих, но на всякий случай про запас собирали и за бугром – кто знает, вдруг пригодятся? Вот Льва Тышкова, а с ним и его двоюродного брата Анания (Нану) Шварцбурга, детей ещё дореволюционных эмигрантов, привезли в Москву из Китая и отдали в учёбу к лучшим педагогам Московской консерватории: Лев стал студентом А.И. Ямпольского, а Ананий учился у К.Н. Игумнова. Поскольку в те страшные годы молодых людей готовили для показа за границей, на их явно западный облик, свободомыслие и раскрепощённое поведения пока закрывали глаза. Пусть себе порезвятся до поры до времени. И они резвились во всю силу своего молодого темперамента. Особенно Нана. Будучи блестящим пианистом, он ещё обладал прекрасным актёрским талантом, несмотря на свои 18 лет был уже широко эрудирован, начитан, и слыл душой любой компании. Вокруг него всегда собирались друзья, он прекрасно рассказывал анекдоты, знал массу интересных историй, особенно о Китае и других станах, где хотя и не бывал сам, но слышал о них от своих харбинских приятелей, поездивших по свету. В то время такое свободное поведение в стране, где стало жить «лучше и веселее», мягко говоря, было хождением по острию ножа.

Однако в 1937 г. на международный конкурс им. Эжена Изаи в Брюсселе Льва и Нану решили не посылать. То ли их уровень сочли ниже, чем у Ойстраха и Гилельса, но, скорее всего, начинало раздражать их независимое поведение свободных людей, и Вождь решил, что пришла пора пустить друзей под нож. И в самом деле, зачем стране рабочих и крестьян лишние музыканты?

— — —

Льва арестовали в Москве 1 декабря. Нана в это время жил в Ленинграде, куда он переехал к родителям и перевёлся в Ленинградскую консерваторию. За ним пришли сразу же после Нового Года. Вытащили прямо из постели среди ночи, под безумный плач его матери Рахили связали руки, запихали в чёрный воронок и увезли в Большой Дом. Продержали пару дней в общей камере, а потом ночью привели на допрос. Не сказав ни слова, следователь и его помощник стали его жестоко избивать. Били по голове, пинали ногами, стараясь угодить по почкам. Потом усадили на стул, облили водой, чтоб в себя пришёл, и следователь сказал:

- Давай, рассказывай, как же тебя сподобило стать японским шпионом? А может и английским? Нам ведь всё известно. Твой двоюродный брат Лев Тышков признался, что сам шпионил на Японию и тебя вовлёк для собирания секретной информации. Вот тут протокол готов, давай, подписывай и не трать наше время.

Разумеется, говорил он вовсе не так вежливо, как тут написано, а перемежал слова площадным матом. Ещё не понимая обстановку, Ананий сказал:

- Да никакой я не шпион и мне не в чем признаваться. Всё это неправда!

Но тут дверь отрылась, и вошёл другой следователь, видимо начальник, совсем молодой, с густыми русыми волосами, пышными усами и холодными рыбьими глазами. Следователь сразу вскочил и к нему обращается:

- Вот, товарищ капитан, японский шпион. Не желает признаваться. Уж протокол готов, а он не признаётся.

- А вы что, - тихо сказал усатый, - забыли про указание товарища Ежова? Бить, бить и бить, пока не сознается! Вот смотрите, я вам покажу, как надо. Он подошёл к Нане и спросил, чем он занимался до ареста? Нана с трудом выговорил – я пианист.

- Ах вот, как, - улыбнулся тот, - значит, на рояле играете? А вот скажите-ка мне, какая рука для игры на рояле важнее, правая или левая?

Нана пробормотал, что обе важны, но для правой партия может быть сложнее.

- А пишете вы ведь правой рукой? – Нана кивнул. На что начальник опять улыбнулся, взял его за левое запястье и сказал:

- Ну тогда мы правую руку пока побережём. Пойдёмте-ка со мной.

Затем подвёл Нану ко входной двери, открыл, положил его левую ладонь в проём у дверных петель и со всей силы дверь захлопнул. Как лучины, хрустнули поломанные кости. Нана закричал, потом задохнулся от ужасающей боли и осел на пол. Кожа на пальцах лопнула, кровь потекла на пол, а палач мягко сказал:

- Вот теперь можно и продолжить. Правая рука пока что действует, возьмите-ка в неё ручку и подписывайте протокол, а не то мы и с ней повторим то же самое.

Взял он Нану теперь за правое запястье, подволок его обмякшего к столу, вложил ему в пальцы ручку, обмакнул в чернильницу и ткнул в лист бумаги на столе: «Пишите». Нана нарисовал закорючку и потерял сознание.

Очнулся он в камере. Рука ныла, но резкой боли не было. Кто-то хлопал его по щекам и лил в рот воду из алюминиевой кружки. Старичок с бородкой клинышком, Нана уже знал, что был он профессор из медицинского института, тоже «шпион», сказал сокамерникам, которые собрались вокруг раненого: – Переломы довольно серьёзные, но чтоб кости правильно срослись, надо их сразу зафиксировать. Вы уважаемые, подержите парнишку, ему сейчас будет опять больно, но выхода нет, надо кости сложить.

Он снял с себя рубашку, закрутил её в тугой жгут и вложил Нане в рот меж зубов. Кто-то из зэков отодрал каблук от ботинка и подал доктору, потом все вместе прижали Нану к полу и доктор принялся за работу. Повезло Нане – он опять потерял сознание от невыносимой боли, а когда очнулся, разглядел, что рука замотана тряпкой так, что сломанные пальцы плотно уложены на каблук, и даже перевязь через шею сделана из куска рубахи. Пролежал он в забытьи до утра и даже чуткие вертухаи его не беспокоили.

Через несколько дней его опять вызвали к следователю и объявили приговор – 10 лет, а ещё через неделю отправили на этап. В первой пересыльной тюрьме была больничка, там фельдшер руку перевязал, почистил нагноение и подивился, как мастерски были кости уложены. Каблук выбросил и даже сделал новую шину из дощечки. Повезло шпиону – может, будет ещё на рояле играть. Ехали на восток долго и в начале февраля привезли его на свердловскую пересылку. Завели в камеру, где народу было не так уж много, человек пятнадцать, и вдруг крик: - Нана!

Оглянулся – Лёва! Вот радость-то! Двоюродные братья обнялись, кто-то из зэков место уступил на койке, чтоб присесть, и проговорили они до отбоя. Ночью правило – должны лежать, руки вытянув поверх одеяла и разговаривать нельзя. Встреча была недолгой и на следующее же утро развели их на многие годы. Впереди у каждого был главный этап – Лёве на северный Урал, а Нане – намного дальше. Этап для зэков это крёстный ход, его ещё выжить надо. И молитва у них была такая: «Господи, упаси меня от лесоповалов Норильска, от торфяных болот Мордовии и от золотых шахт Колымы». Вот эта Колыма пианисту с поломанными пальцами и выпала.

— — —

На Владивостокской пересылке его обрили наголо, одежду от вшей прожарили, в баню сводили и погрузили с сотнями таких же зэков в трюм парохода. В Магадан, столицу Колымы, этап пришёл к лету, выгрузили зэков с парохода в бухте Нагаева и развезли по лагерям. Анания Шварцбурга отправили на работу в шахту добывать руду, не то оловянную, не то золотую – для зэка какая разница? Рука болела меньше, кости медленно но срастались. Дощечку он снял, но на всякий случай спрятал её в бушлате. Стал понемногу разрабатывать пальцы и мог уже рукоять от тачки крепко обхватывать. Разминал он пальцы постоянно, даже когда тачку возил, а по ночам на нарах вообще беззвучные гаммы играл. Через несколько месяцев перевели его на лесоповал в далёкий лагерь, километров за сто на север от Магадана. Там со своим напарником пилил он брёвна под бессмысленный повтор: «мне-тебе-начальнику-мне-тебе…» и так далее без конца.

Скоро короткое Колымское лето сменилось сначала хлёсткими дождями, а затем лютыми морозами. Мела пурга и драный бушлат был плохой защитой от северной зимы. В лагере свирепствовали цинга и дизентерия, но умерших хоронить в мерзлоте было невозможно. Стаскивали их за лагерь и зарывали в снег до весны. Не стоит здесь подробнее писать об аде Колымы – лучше Шаламова никто этого не сделал и, думаю, уже не сделает.

Мать его, Рахиль, после того, как Нану арестовали, какими-то правдами и неправдами умудрялась узнавать все перегибы его крёстного пути и ехала вслед за этапом, чтоб к сыну быть поближе. В первое время с дороги писала она письма своему брату, Лёвиному отцу, а потом письма прекратились. Сгинула она навсегда где-то на бескрайних просторах Сибири.

В лагере выжить на общих работах редко кому везло, но судьба сжалилась над молодым пианистом. В лагерях Дальстроя, так называлась эта империя рабского труда, для поднятия настроения зэков при выводе на работу играл духовой оркестр. Нацисты эту чудную идею позже переняли в своих концлагерях. Культурные всё же страны Россия и Германия! На счастье Наны у начальника конвоя оказался музыкальный слух. Его постоянно злила фальшь духовиков-любителей, что ежедневно в пять утра провожали своей музыкой зэков на работу. Однажды доложили ему – пилит брёвна бывший студент консерватории. Вызвал его начальник и спрашивает, может ли он с духовиками поработать, чтоб их дудки не терзали уши культурного вертухая? Нана сказал, что сможет. Тогда с общих работ его сняли, и стал он с трубачами заниматься. Зазвучали они куда лучше – многие дудари играли по слуху, так он их нотной грамоте научил. Однажды решили создавать по лагерям культбригады – не столько, чтобы зэкам интереснее жить стало, но главное чтоб начальству скуку развеять. Нану в одну такую бригаду забрали, чтоб он там музыку делал. Пальцы он уже совсем разработал, только при переменах погоды болели сросшиеся переломы. Достали для Наны аккордеон, он на нём быстро научился, а в некоторых КВЧ (культурно-воспитательных частях) были даже пианино, так что он стал играть по памяти уже и пьесы классического репертуара. На одном таком выступлении в Магадане, вдруг вбежали охранники, всех зрителей на ноги подняли и концерт остановили – приехала и со своей свитой в зал вошла сама царица! Здесь надо пояснить.

В 39-м году по комсомольской путёвке приехала в Магадан двадцатичетырёхлетняя женщина весьма привлекательной наружности и очень неравнодушная к противоположному полу. Имя ей было Александра Романовна Гридасова. Сначала работала она в какой-то конторе, но однажды попалась на глаза всесильному хозяину Дальстроя, генералу Ивану Фёдоровичу Никишову. Увидел её этот царь-генерал и не стало у него с той минуты покоя, пока не отправил он свою жену и детей на «материк» (так называлась вся страна за Колымой, ибо добраться туда можно было только самолётом или морем). Как от семьи отделался, так сразу на Гридасовой женился, вернее – назначил её своей женой. Дал он ей сначала звание лейтенанта, а потом чины посыпались на неё один за другим. И должности стали у Гридасовой одна важнее другой, пока не назначил её муж на самый высокий после себя пост – начальницей Маглага – самого большого лагеря в Дальстрое. Была у неё личная машина Студебеккер с шофёром, слуги. Жили царь с царицей в шикарном особняке с садом (сад в Магадане!). Парочка эта отличалась самодурством и жестокостью и жизнь любого, хоть зэка, хоть вольнонаёмного, целиком зависела от их прихотей. Кличку Гридасовой в Магадане дали Екатерина Четвёртая – всё же по отчеству была Романовна, непонятно только почему четвёртая? Кроме мужчин была у царицы ещё одна страсть – обожала артистов и искусство, хотя абсолютно ничего в нём не понимала. Образование у неё было никакое, но когда-то ещё девчонкой попала она в Тамбове на спектакль, с тех пор влюбилась в театр и теперь решила – быть в её империи придворному театру. Стала она по лагерям собирать актёров, музыкантов, певцов, художников и вскоре появился в Магадане музыкально-драматический театр имени Горького со своей труппой из зэков.

Зашла царица в КВЧ, где Нана играл Шопена, все вскочили, уступили ей место в первом ряду, она милостиво позволила продолжать. Когда концерт кончился, она Нану к себе призвала и сказала, что он ей понравился, а потому она забирает его к себе в театр. Вот так стал он музыкантом в крепостном театре. Занимался с актёрами – готовил их к оперным спектаклям, аккомпанировал драматическим постановкам и часто солировал с оркестром, которым руководил талантливый дирижёр и композитор Пётр Ладирдо, тоже зэк, разумеется. Спектакли и концерты в этом полюсе лютости были на самом высоком профессиональном уровне. Хотел я написать, что работали те актёры и музыканты не за страх, а за совесть, а потом подумал – всё же за страх! Мадам Гридасова часто приходила на репетиции, со своим мнением не лезла и советов не давала, но следила, чтоб была полная отдача. Однажды, когда репетировали оперу «Кармен», заметила царица, что дирижёр чем-то недоволен и выговаривает концертмейстеру духовой группы.

Подошла она к сцене и спрашивает:

- Что тут у вас стряслось? Ты чем недоволен?

- Александра Романовна, здесь у Бизе есть соло фагота. У нас в оркестре нет фаготиста и я прошу, чтоб эту часть сыграли кларнеты, а у них не получается, как надо.

- Сам знаешь, я в этих тонкостях не понимаю, но ты мне, Петя, напиши-ка на бумажке в чём проблема. Какой тебе музыкант нужен, я поищу.

Дирижёр написал и недели не прошло, во время очередной репетиции заводят в зал насмерть перепуганного очкарика с фаготом в руках. Посадили его в оркестр, оказался этот новенький чудным музыкантом. Потом выяснилось, что царица сначала по своим лагерям поискала, но фаготиста не нашла. Тогда она мужу сказала: «Достань мне фаготиста!». Связался генерал с Москвой и той же ночью арестовали фаготиста из одного московского оркестра и доставили самолётом в Магадан. Ничего не поделаешь – искусство требует жертв. Только почему-то жертвам это не в радость. Таким поворотом дел Лидардо потом долго мучился, знал бы, что так получится, слова ей бы не сказал.

В 1944 году в Магадан прилетела американская правительственная делегация во главе с Вице-Президентом Генри Уоллесом. По приказу Берии устроили для них потёмкинскую деревню. Магаданские магазины ломились от свежих фруктов и овощей, счастливые шахтёры-стахановцы приветствовали дорогих гостей, а вечером им показали концерт в доме культуры. По возвращению в Америку этот наивный вице писал, что больше всего его потряс первоклассный оркестр в такой глуши. Америке в этом плане надо бы поучиться у России.

Пришёл как-то к ним в театр вольнонаёмный актёр. Оттрубил он семь лет зэком на золотых приисках Колымы, а после освобождения уехать на материк ему не позволили, и устроился он играть в Магаданский театр. Там он близко сдружился с Наной и длилась это дружба потом многие годы. Звали того парня Георгий Жжёнов и стал он впоследствии известным киноактёром. Разумеется, жизнь артистов и музыкантов в театре была несравненно легче, чем у зэков в лагерях и потому многие не только выжили, но даже жизнь свою пытались устроить. Нана в Магадане встретил свою старую знакомую по Харбину Инну Рудинскую и вскоре с позволения и благословения царицы на ней женился. Там же в Магадане и дочь родилась.

Бывали в их жизни и забавные моменты. Вот один такой случай. Ставили в театре оперу «Мадам Баттерфляй» Пуччини. В одной сцене Пинкертон должен зайти в комнату к Чио-Чио Сан и увидеть у неё ребёнка. Ну где взять для спектакля в Магадане ребёнка? Тут вспомнил кто-то, что у вольнонаёмной костюмерши Розы Исааковны есть пятилетний внучек. Родители его сидели по колымским лагерям, а костюмерша с внучком сама сюда приехала, чтоб быть поближе к его папе и маме. Привели этого малыша, одели в нарядный костюмчик и велели во время спектакля просто стоять на сцене и ничего не делать. На премьере во втором акте Пинкертон выходит на сцену, видит Чио-Чио Сан с мальчиком и поёт, указывая на него рукой: «Чей это ребёнок?». И тут неожиданно вежливый малыш решил ответить красивому дяде в белом кителе и крикнул на весь зал: «Я внук Розы Исааковны!» Спектакль пришлось остановить. Сердобольная царица от смеха даже расплакалась и подарила малышу невиданный заморский фрукт – яблоко.

В начале 48-го года заканчивался у Наны его десятилетний срок и все мысли были о скорой воле, о встрече с матерью (не знал он, что её уж нет), с отцом. Перед самым новым годом к нему подошёл конвойный и сказал: «Александра Романовна приказала вам срочно к ней явиться». Отвели его к ней в управление, она деверь за ним плотно прикрыла и говорит:

- Ананий, слушай меня внимательно. У тебя через неделю срок кончается. Но радоваться не спеши. Муж вчера бумагу из Москвы получил, где приказ дан, чтоб всех, у кого срок кончается, не выпускать, а намотать ещё пять лет в довесок. Иван этот приказ в силу пока не ввёл, а потому сделаем вот что. Я приготовила документы о твоём освобождении и вот тут пропуска на материк для тебя и твоей жены с ребёнком. Сейчас же и уезжайте, да так далеко, как можете. Когда приказ в силу войдёт – будьте на материке.

Поблагодарил её Нана и тем же вечером уплыли они на пароходе во Владивосток, а оттуда поездами по диагонали – через всю страну. Как и советовала Екатерина Четвёртая – уехали так далеко, как только возможно. Через два месяца добрались они до Сухуми, сняли комнату. Нана устроился преподавателем в музыкальное училище – вот, казалось, можно снова начать жить.

— — —

Но не тут-то было. Приказ об отмене освобождения зэков действовал по всей стране и через полгода Нану в Сухуми нашли, опять арестовали и отправили в тюрьму в Тбилиси. Пробыл он в тюрьме несколько месяцев уже в качестве английского шпиона – Япония к тому времени была побеждена и шпионы ей были ни к чему. За те несколько месяцев, что провёл он в тюрьме, умудрился даже прилично выучить грузинский язык. В Тбилиси особое совещание постановило в лагерь его не заключать, всё же отсидел он уже свою десятку, а отправить в ссылку на пять лет в посёлок Мотыгино в Красноярском крае. Если не знаете, что такое Мотыгино, лучше вам и не знать. И поехали Шварцбурги под конвоем опять на восток, в сибирскую ссылку.

Сняли они в этом посёлке комнатку, кое-как жили, но работы не было никакой и стали с голода и тоски доходить. Было ему там совсем невмоготу, много хуже чем в Магадане – без денег, без зимней одежды, нечем ребёнка кормить, да и без музыки не мог он жить. Написал тогда Ананий прошение начальству, чтоб позволили ему отбывать ссылку ну хоть в чуть-чуть более культурном месте. Сжалились и разрешили ему переехать в Енисейск, что на север от Красноярска. Тоже не Рио Де Жанейро, но там хоть были клуб и музыкальное училище.

Буквально на следующий день после переезда в Енисейск, пошёл Ананий разыскивать этот клуб. Клуб оказался в добротном особняке ещё старой кирпичной постройки. Дверь была не заперта, побродил по безлюдным коридорам и зашёл в зал. Там было пусто, только лежали расстеленные по полу красные полотнища и какая-то измождённая старуха рисовала на них лозунги к первомайским праздникам. Но главное – в дальнем углу сцены стоял настоящий рояль, поцарапанный, пыльный, заваленный каким-то хламом. Но рояль! Нана подошёл к нему, скинул на пол мусор, отёр рукавом пыль и открыл крышку. Сначала нежно погладил клавиши, как ребёнка по голове, потом уселся на стул, посидел молча, вздохнул и заиграл рапсодию Листа.

Вскоре заметил он, что та старуха, которая рисовала лозунги на полу, подошла к роялю, стоит рядом и слушает, прикрыв рот руками. Она не мигая смотрела на его руки и по щекам её текли слезы. Когда он кончил играть, она, слегка картавя, зашептала: «Ещё, ещё, пожалуйста, играйте ещё. Прошу вас, я так много лет этого не слышала…»

Играл он для неё долго, а главное - для себя. Потом разговорились и сказала она, что зовут её Анна Васильевна и вот уж три десятка лет, как носит её судьба-злодейка по тюрьмам, лагерям и ссылкам. За что сидела – он её не спрашивал, а она его. Такие вопросы задавать было не принято, да и смысла не было, и так ясно – за ничто. Анна Васильевна жила в Енисейске в ссылке одна, неподалёку от Шварцбургов и Нана пригласил её к ним зайти в тот же вечер. Когда познакомились поближе, она коротко про себя рассказала:

- Я из очень музыкальной семьи. Можно сказать – выросла в музыке. Мой отец был прекрасный пианист, звали его Василий Ильич Сафонов. По рекомендации Чайковского его назначили сначала профессором, а потом директором Московской консерватории. Петра Ильича я, конечно, знать не могла – он умер в тот год, когда я родилась. В нашем доме постоянно звучала музыка, часто бывали у нас Танеев, Рахманинов, Скрябин, да вообще все лучшие музыканты начала века. После гражданской войны так сложилось, что я на воле была мало и музыки у меня в жизни не стало на многие годы. А теперь вот, Ананий Ефимович, мне вас Бог послал за мои мучения. Кроме вас нет у меня никого. Вернее, есть где-то в лагерях мой сын, но я ничего о нём не знаю...

С тех пор Анна Васильевна часто к ним приходила, нянчила их дочку Наташу, всегда засиживалась за полночь, за что Нана с женой прозвали её «Каменный Гость». Ананий устроился преподавателем в музыкальное училище, давал концерты и руководил городским хором. Совсем скоро вся культурная жизнь в этом сибирском городке стала вращаться вокруг Шварцбурга.

Когда после смерти Сталина закончился у него срок ссылки, позволили ему переехать в Красноярск, а вскоре полностью реабилитировали. Устроился он на работу в Красноярскую филармонию, сначала концертмейстером и довольно скоро стал её художественным руководителем.

Природа щедро одарила талантами этого человека. Он был одарён во всём - блестящий пианист, великолепный рассказчик, мастер рисовать карикатуры и шаржи, обладал приятным баритоном, был красив, умён, обаятелен и, как магнит, притягивал к себе самых разных людей. Он вёл постоянные музыкальные передачи на красноярском радио и телевидении, часто выступал с лекциями. Его друзьями стали многие выдающиеся музыканты того времени – А. Хачатурян, М. Ростропович, Д. Ойстрах, друг детства ещё по Харбину О. Лундстрем, да разве всех перечислишь! Для многих из них гастроли в Красноярске часто были лишь поводом встретиться и побыть с Ананием Ефимовичем.

Казалось, пришёл наконец к нему покой и настала нормальная жизнь, но умерла жена и остался он один с дочкой. А ещё в глубине души его жил леденящий страх. Нана вздрагивал при каждом стуке в дверь, скрипе тормозов за окном, при звуке шагов на лестничной клетке или шуме лифта. По ночам снились кошмары, что вот опять его арестовывают, бьют по почкам, ломают пальцы, везут по этапу и пилит он дрова под шарманочный напев: «мне-тебе-начальнику…» Он просыпался в холодном поту и долго не мог снова уснуть. Когда видел на улице милиционера или просто человека в военной форме, сердце замирало и холодели руки. Будучи одним из самых известных и популярных в Красноярске людей, получил он квартиру в доме для большого начальства. Соседом по лестничной клетке был генерал КГБ, начальник краевого управления. Когда генерал по-соседски заходил, у Наны пропадал голос и деревенели ноги. Сосед не мог понять, почему у такого блестящего лектора и самого общительного человека в городе вдруг заплетается язык и дрожат руки. После смерти Сталина и с наступлением «вегетарианских» времён уже не арестовывали людей без всякой на то причины, но память продолжала нашёптывать ему: «Не верь им. Было это раньше, будет опять. Берегись и будь начеку».

Когда у Анны Васильевны закончился срок очередной ссылки, позволили ей уехать из Енисейска и она сразу поселилась в Красноярске, хотела быть ближе к Нане. Опять, как в раньше, она часто засиживалась у него допоздна, нянчила Наташу, наряжала её кукол, ходила за покупками, убирала в доме. Буквально стала членом семьи. Нана много работал, почти каждый вечер проводил в филармонии или на телевидении, так что «Каменный Гость» была даже кстати. Однажды когда пили чай и смотрели телевизор, она ему сказала:

- Ананий Ефимович, я, кажется, не говорила вам, кто был мой первый муж? Могу сказать - звали его Сергей Николаевич Тимирёв. Моя фамилия и сегодня по нему - Тимирёва. Был он героем Русско-Японской войны, до 17-го года служил старшим офицером у императора Николая Второго на его личной яхте Штандарт, а уже после нашего развода в 18-м году стал он контр-адмиралом белого движения на Дальнем Востоке.

Как услышал Ананий эти слова, страх сжал его горло когтистой лапой – в его доме днюет и ночует жена, хоть и бывшая, белого контр-адмирала, да ещё офицера Николая Второго! За такую связь – вдруг опять арестуют и новый срок намотают! Нашёптывал ему страх – надо эту Анну Васильевну Тимирёву от дома отвадить, она может накликать беду. Но как это сделать он не представлял. Всё же дружили они уже пять лет и природная деликатность и порядочность не позволяли ему сказать: «больше ко мне не ходите». Она не понимала его чувств и продолжала приходить.

Прошло время. Страх от общения с Тимирёвой как-то притупился и Анна Васильевна бывала у них почти каждый день. Однажды, когда пили они чай и смотрели телевизор, как и пару лет назад она сказала:

- Ананий Ефимович, я кажется не говорила вам, кто был мой второй муж? Могу сказать. Мужем моим был адмирал Колчак. Я из-за него Сергея Тимирёва оставила. У нас с Колчаком была безумная любовь и хоть мы не были венчаны, я стала его женой. Когда его арестовали в Иркутске, я сама в тюрьму пошла, чтоб его поддержать и быть рядом. Там мы с ним в разных камерах сидели, но нам удавалось обмениваться записками. А после того, как они его убили, с тех пор вот уж 35 лет я всё по тюрьмам, лагерям и ссылкам. Только за то, что я его любила. Однажды я следователя на допросе спросила «За что?», а он мне отвечает: «Советская власть вам столько горя принесла, что вы не можете не быть её врагом». Вот так…

Тут у бедного Анания Ефимовича чуть сердце не остановилось и опять, как раньше, страх сжал ему горло и он твёрдо решил – надо, надо её отвадить. Кто знает, какие ещё были у неё мужья? Стал он к ней нарочито холоден, менее приветлив – может сама поймёт? Но не понимала и продолжала приходить.

Одним вечером, когда Анна Васильевна укладывала Наташку спать, к Нане зашёл его приятель, красноярский писатель-историк. Он сказал:

- Ананий, ты знаешь всех и все знают тебя. Может, ты мне поможешь найти одного человека? Я сейчас пишу книгу по истории Сибири и там у меня есть глава про адмирала Колчака. Мне дали доступ к архивам, но в них ничего нет про него, как о человеке, а без этого глава будет сухой и казённой. В документах я вычитал, что была с ним в той же тюрьме в Иркутске его жена Анна Тимирёва. Мне в архиве сказали, что она сейчас живёт где-то в Красноярском Крае, но я не представляю, как мне её найти?

Нана усмехнулся – знал бы он, что прямо сейчас сидит эта самая Анна Тимирёва в соседней комнате и укладывает его дочку спать! Он попросил писателя подождать, а сам зашёл к Анне Васильевне и рассказал, что её разыскивает писатель-историк и хочет с ней поговорить о Колчаке. Она ответила:

- Я не знаю этого человека. Может он такой, как они все, а может у него есть совесть. Передайте ему моё условие – если он напишет, что Колчак был враг советской власти и это всё, что там будет сказано, я с ним говорить не стану. Но если он ещё добавит к этому, что был Александр Васильевич отважным моряком, крупным учёным, полярным исследователем, в высшей степени культурным и исключительно порядочным человеком, я с ним поговорю.

Нана вернулся к гостю и сказал, что познакомит его с женой Колчака, но только на её условиях. Тот согласился и дал слово. К его чести, он это слово сдержал, книгу написал правдивую и даже при советской цензуре смог в ней сказать правду про «Верховного правителя России».

В 1956 году сообщили Анне Васильевне, что её единственный сын Владимир Тимирёв был расстрелян ещё в 1938 г. и теперь реабилитирован. В 60-м её саму наконец реабилитировали и она решила переехать в Москву, город своей юности. По просьбе Наны Д. Шостакович и Д. Ойстрах смогли выхлопотать для неё крохотную комнатку в коммуналке на Плющихе и мизерную пенсию в 45 рублей. Там она и прожила в нищете последние пятнадцать лет своей жизни.

Через полвека после первого ареста она писала стихи, обращаясь к своему Колчаку:

Но если я ещё жива

Наперекор судьбе,

То только, как любовь твоя

И память о тебе.

— — —

С её отъездом Нана несколько успокоился, много работал, ездил по стране, встречался с друзьями. Часто бывал в Москве, останавливался там у своего старого друга Георгия Жжёнова.

Шли годы, но прошлое не хотело отпускать его и страх возврата в былое жил в нём помимо его воли. Всё чаще щемило сердце, всё чаще приходили ночные кошмары и со стоном просыпался он в холодном поту.

А однажды не проснулся.

Источник
Автор: Яков Фрейдин

Шварцбург Ананий Ефимович (1918)

2020-07-12T23:08:45Z

Ронкина Ирина:

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=Ананий Шварцбург после переезда в Красноярск.jpg
|дата рождения=28.02.1918
|варианты ФИО=Шварцбург Ананий Хаймович
|место рождения=г. Харбин
|национальность=еврей
|образование=неоконченное высшее.
|профессия / место работы=Студент Консерватории.
|место проживания=г. Ленинград (Кировский пр., 22, кв.22.); г. Кутаиси
|пол=мужчина
|партийность=б/п
|источники данных=БД "Жертвы политического террора в СССР"; Архив НИЦ "Мемориал" (Санкт-Петербург)
|примечание=варианты даты рождения: 28.02.1918; 1918 (28.02.1918)
|дата ареста 1=31.01.1938
|обвинение 1=58-1а
|осуждение 1=08.05.1938
|осудивший орган 1=ОС НКВД СССР
|приговор 1=10 лет лишения свободы. Для отбытия наказания направлен в Севвостлаг НКВД, бухта Ногаева.
|дата реабилитации 1=24.10.1955
|дата ареста 2=28.01.1949
|обвинение 2=58-6 УК ГССР
|осуждение 2=06.04.1949
|осудивший орган 2=ОС МГБ СССР
|приговор 2=Сослать на поселение в Красноярский кр.
|статус=отредактирован пользователем
}}

[[Категория:Жертвы политического террора в СССР (База данных)]]
[[Категория:Архив НИЦ "Мемориал" (Санкт-Петербург)]]
[[Категория:Открытый список]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==Яков Фрейдин Крепостной музыкант https://newrezume.org/news/2017-12-01-25103
От автора: В номере 69 (декабрь 2015) журнала «Семь искусств» был опубликован мой рассказ «Судьба музыканта» о жизни скрипача Л.С. Тышкова. Там я кратко упоминал его двоюродного брата пианиста Анания (Нану) Шварцбурга. К сожалению Ананий Ефимович рано ушёл из жизни всего в 56 лет и не оставил после себя никаких записей. В 1972 году он приезжал из Красноярска в Свердловск на свадьбу своей племянницы (я на той свадьбе был женихом), где мы с ним познакомились, и он, полулёжа на диване в своей любимой позе, весь вечер рассказывал мне про свою жизнь. Не могу себе простить, что в предсвадебной суматохе не записал тогда его удивительные истории. В этом рассказе я пытаюсь восстановить судьбу этого замечательного человека по крохам того, что за 44 года сохранила моя память.

Поезд остановился у деревянного перрона старинного белорусского городка Полоцка. Из мягкого вагона вышли два молодых человека довольно необычного для этих мест вида. В глаза бросались их короткие клетчатые брюки английского покроя с застёжками ниже колена, яркие модные рубашки западного стиля и широкополые шляпы, а главное – открытые и улыбчивые лица. Такие лица в советской стране к тому 1936 году уже не встречались вовсе. Одному из этих иностранцев было 19 лет, а другому 18. В руках они держали по небольшому баульчику. Выйдя из вагона, ребята неуверенно стали озираться вокруг, но их растерянность была не долгой. К ним сразу бросилась маленькая старушка с криком «Лёвочка! Наночка!» Они оба обхватили её руками: «Здравствуй, бабушка! Вот и мы!»

Бабушка жила недалеко от вокзала в маленьком покосившимся домике с огородом, прямо у реки Даугава. Приезд внуков стал для неё самым ярким событием за многие годы, с тех пор, как её дочери и сыновья разлетелись по всему свету – от Америки до Китая. Это была её первая и последняя встреча с внуками – мальчики родились и выросли в далёком китайском городе Харбине и лишь месяц назад переехали в СССР, страну где ещё до революции родились их родители и пока ещё жили многие родственники. А в последний раз они виделись потому, что этих двух ребят ждали впереди страшные испытания, а сама бабушка, когда через несколько лет стало трудно жить одной, перебралась к дочерям в Ленинград, где и умерла от голода в 1942 году. Но пока это лето было для неё временем счастья. Внуки гостили у неё целый месяц, она их поила парным молоком, что покупала у соседки, и кормила изумительным борщом своего приготовления. Ребята помогали ей в огороде, рыбачили на реке, а вечерами рассказывали про свою жизнь в далёкой стране. Особенно ярким рассказчиком был младший внук Нана:

- У нас в Харбине был большущий дом, с верандой, мама работала с Лёвиным отцом в его аптеке. В доме была китайская прислуга, убирала, готовила еду. Когда мы ещё были детьми, мы с Лёвой всегда были вместе, вместе в школу ходили, только в разные классы, жили рядом. Когда его стали учить на скрипке, моя мама сказала – а мой сын будет играть на рояле, чтоб дети могли выступать вместе! Вот так и получилось – я стал пианистом, а Лёва скрипачом. Мы играли вместе почти каждый день, давали концерты, про нас в газетах писали. У нас были хорошие учителя, а потом Лёвин учитель уехал в Токио и забрал его с собой. Лёва жил в Японии четыре года у него в доме, много выступал с концертами и даже стал знаменитым. Этой весной советский посол пригласил Лёву переехать в Москву, чтоб учиться в консерватории. А Лёва ему сказал – я поеду только с вместе с Наной! Тогда посол связался с вашим правительством, и они ответили – хорошо, вместе так вместе, пусть приезжают оба. Мы и приехали. Нас сразу приняли в Московскую консерваторию, даже без экзаменов, но сейчас лето и занятия начнутся только в сентябре. Вот мы и решили приехать к тебе в гости, бабушка».

Так действительно оно и было. Двоюродные братья-вундеркинды только в июне приехали из Харбина в Москву по приглашению советского правительства. Трудно сказать наверняка, почему в те годы советской стране, а вернее Сталину, вдруг понадобились талантливые музыканты? Видать была у него идея фикс стать «впереди планеты всей» в самых разных областях культуры. В 1936 г. М. Ботвинник стал чемпионом мира по шахматам (поделил первое место с Х.Р. Капабланкой), в 1937 г. должен был состояться конкурс скрипачей и пианистов в Брюсселе. Музыкальные таланты стали нужны позарез. Хватало, разумеется, и своих, но на всякий случай про запас собирали и за бугром – кто знает, вдруг пригодятся? Вот Льва Тышкова, а с ним и его двоюродного брата Анания (Нану) Шварцбурга, детей ещё дореволюционных эмигрантов, привезли в Москву из Китая и отдали в учёбу к лучшим педагогам Московской консерватории: Лев стал студентом А.И. Ямпольского, а Ананий учился у К.Н. Игумнова. Поскольку в те страшные годы молодых людей готовили для показа за границей, на их явно западный облик, свободомыслие и раскрепощённое поведения пока закрывали глаза. Пусть себе порезвятся до поры до времени. И они резвились во всю силу своего молодого темперамента. Особенно Нана. Будучи блестящим пианистом, он ещё обладал прекрасным актёрским талантом, несмотря на свои 18 лет был уже широко эрудирован, начитан, и слыл душой любой компании. Вокруг него всегда собирались друзья, он прекрасно рассказывал анекдоты, знал массу интересных историй, особенно о Китае и других станах, где хотя и не бывал сам, но слышал о них от своих харбинских приятелей, поездивших по свету. В то время такое свободное поведение в стране, где стало жить «лучше и веселее», мягко говоря, было хождением по острию ножа.

Однако в 1937 г. на международный конкурс им. Эжена Изаи в Брюсселе Льва и Нану решили не посылать. То ли их уровень сочли ниже, чем у Ойстраха и Гилельса, но, скорее всего, начинало раздражать их независимое поведение свободных людей, и Вождь решил, что пришла пора пустить друзей под нож. И в самом деле, зачем стране рабочих и крестьян лишние музыканты?

— — —

Льва арестовали в Москве 1 декабря. Нана в это время жил в Ленинграде, куда он переехал к родителям и перевёлся в Ленинградскую консерваторию. За ним пришли сразу же после Нового Года. Вытащили прямо из постели среди ночи, под безумный плач его матери Рахили связали руки, запихали в чёрный воронок и увезли в Большой Дом. Продержали пару дней в общей камере, а потом ночью привели на допрос. Не сказав ни слова, следователь и его помощник стали его жестоко избивать. Били по голове, пинали ногами, стараясь угодить по почкам. Потом усадили на стул, облили водой, чтоб в себя пришёл, и следователь сказал:

- Давай, рассказывай, как же тебя сподобило стать японским шпионом? А может и английским? Нам ведь всё известно. Твой двоюродный брат Лев Тышков признался, что сам шпионил на Японию и тебя вовлёк для собирания секретной информации. Вот тут протокол готов, давай, подписывай и не трать наше время.

Разумеется, говорил он вовсе не так вежливо, как тут написано, а перемежал слова площадным матом. Ещё не понимая обстановку, Ананий сказал:

- Да никакой я не шпион и мне не в чем признаваться. Всё это неправда!

Но тут дверь отрылась, и вошёл другой следователь, видимо начальник, совсем молодой, с густыми русыми волосами, пышными усами и холодными рыбьими глазами. Следователь сразу вскочил и к нему обращается:

- Вот, товарищ капитан, японский шпион. Не желает признаваться. Уж протокол готов, а он не признаётся.

- А вы что, - тихо сказал усатый, - забыли про указание товарища Ежова? Бить, бить и бить, пока не сознается! Вот смотрите, я вам покажу, как надо. Он подошёл к Нане и спросил, чем он занимался до ареста? Нана с трудом выговорил – я пианист.

- Ах вот, как, - улыбнулся тот, - значит, на рояле играете? А вот скажите-ка мне, какая рука для игры на рояле важнее, правая или левая?

Нана пробормотал, что обе важны, но для правой партия может быть сложнее.

- А пишете вы ведь правой рукой? – Нана кивнул. На что начальник опять улыбнулся, взял его за левое запястье и сказал:

- Ну тогда мы правую руку пока побережём. Пойдёмте-ка со мной.

Затем подвёл Нану ко входной двери, открыл, положил его левую ладонь в проём у дверных петель и со всей силы дверь захлопнул. Как лучины, хрустнули поломанные кости. Нана закричал, потом задохнулся от ужасающей боли и осел на пол. Кожа на пальцах лопнула, кровь потекла на пол, а палач мягко сказал:

- Вот теперь можно и продолжить. Правая рука пока что действует, возьмите-ка в неё ручку и подписывайте протокол, а не то мы и с ней повторим то же самое.

Взял он Нану теперь за правое запястье, подволок его обмякшего к столу, вложил ему в пальцы ручку, обмакнул в чернильницу и ткнул в лист бумаги на столе: «Пишите». Нана нарисовал закорючку и потерял сознание.

Очнулся он в камере. Рука ныла, но резкой боли не было. Кто-то хлопал его по щекам и лил в рот воду из алюминиевой кружки. Старичок с бородкой клинышком, Нана уже знал, что был он профессор из медицинского института, тоже «шпион», сказал сокамерникам, которые собрались вокруг раненого: – Переломы довольно серьёзные, но чтоб кости правильно срослись, надо их сразу зафиксировать. Вы уважаемые, подержите парнишку, ему сейчас будет опять больно, но выхода нет, надо кости сложить.

Он снял с себя рубашку, закрутил её в тугой жгут и вложил Нане в рот меж зубов. Кто-то из зэков отодрал каблук от ботинка и подал доктору, потом все вместе прижали Нану к полу и доктор принялся за работу. Повезло Нане – он опять потерял сознание от невыносимой боли, а когда очнулся, разглядел, что рука замотана тряпкой так, что сломанные пальцы плотно уложены на каблук, и даже перевязь через шею сделана из куска рубахи. Пролежал он в забытьи до утра и даже чуткие вертухаи его не беспокоили.

Через несколько дней его опять вызвали к следователю и объявили приговор – 10 лет, а ещё через неделю отправили на этап. В первой пересыльной тюрьме была больничка, там фельдшер руку перевязал, почистил нагноение и подивился, как мастерски были кости уложены. Каблук выбросил и даже сделал новую шину из дощечки. Повезло шпиону – может, будет ещё на рояле играть. Ехали на восток долго и в начале февраля привезли его на свердловскую пересылку. Завели в камеру, где народу было не так уж много, человек пятнадцать, и вдруг крик: - Нана!

Оглянулся – Лёва! Вот радость-то! Двоюродные братья обнялись, кто-то из зэков место уступил на койке, чтоб присесть, и проговорили они до отбоя. Ночью правило – должны лежать, руки вытянув поверх одеяла и разговаривать нельзя. Встреча была недолгой и на следующее же утро развели их на многие годы. Впереди у каждого был главный этап – Лёве на северный Урал, а Нане – намного дальше. Этап для зэков это крёстный ход, его ещё выжить надо. И молитва у них была такая: «Господи, упаси меня от лесоповалов Норильска, от торфяных болот Мордовии и от золотых шахт Колымы». Вот эта Колыма пианисту с поломанными пальцами и выпала.

— — —

На Владивостокской пересылке его обрили наголо, одежду от вшей прожарили, в баню сводили и погрузили с сотнями таких же зэков в трюм парохода. В Магадан, столицу Колымы, этап пришёл к лету, выгрузили зэков с парохода в бухте Нагаева и развезли по лагерям. Анания Шварцбурга отправили на работу в шахту добывать руду, не то оловянную, не то золотую – для зэка какая разница? Рука болела меньше, кости медленно но срастались. Дощечку он снял, но на всякий случай спрятал её в бушлате. Стал понемногу разрабатывать пальцы и мог уже рукоять от тачки крепко обхватывать. Разминал он пальцы постоянно, даже когда тачку возил, а по ночам на нарах вообще беззвучные гаммы играл. Через несколько месяцев перевели его на лесоповал в далёкий лагерь, километров за сто на север от Магадана. Там со своим напарником пилил он брёвна под бессмысленный повтор: «мне-тебе-начальнику-мне-тебе…» и так далее без конца.

Скоро короткое Колымское лето сменилось сначала хлёсткими дождями, а затем лютыми морозами. Мела пурга и драный бушлат был плохой защитой от северной зимы. В лагере свирепствовали цинга и дизентерия, но умерших хоронить в мерзлоте было невозможно. Стаскивали их за лагерь и зарывали в снег до весны. Не стоит здесь подробнее писать об аде Колымы – лучше Шаламова никто этого не сделал и, думаю, уже не сделает.

Мать его, Рахиль, после того, как Нану арестовали, какими-то правдами и неправдами умудрялась узнавать все перегибы его крёстного пути и ехала вслед за этапом, чтоб к сыну быть поближе. В первое время с дороги писала она письма своему брату, Лёвиному отцу, а потом письма прекратились. Сгинула она навсегда где-то на бескрайних просторах Сибири.

В лагере выжить на общих работах редко кому везло, но судьба сжалилась над молодым пианистом. В лагерях Дальстроя, так называлась эта империя рабского труда, для поднятия настроения зэков при выводе на работу играл духовой оркестр. Нацисты эту чудную идею позже переняли в своих концлагерях. Культурные всё же страны Россия и Германия! На счастье Наны у начальника конвоя оказался музыкальный слух. Его постоянно злила фальшь духовиков-любителей, что ежедневно в пять утра провожали своей музыкой зэков на работу. Однажды доложили ему – пилит брёвна бывший студент консерватории. Вызвал его начальник и спрашивает, может ли он с духовиками поработать, чтоб их дудки не терзали уши культурного вертухая? Нана сказал, что сможет. Тогда с общих работ его сняли, и стал он с трубачами заниматься. Зазвучали они куда лучше – многие дудари играли по слуху, так он их нотной грамоте научил. Однажды решили создавать по лагерям культбригады – не столько, чтобы зэкам интереснее жить стало, но главное чтоб начальству скуку развеять. Нану в одну такую бригаду забрали, чтоб он там музыку делал. Пальцы он уже совсем разработал, только при переменах погоды болели сросшиеся переломы. Достали для Наны аккордеон, он на нём быстро научился, а в некоторых КВЧ (культурно-воспитательных частях) были даже пианино, так что он стал играть по памяти уже и пьесы классического репертуара. На одном таком выступлении в Магадане, вдруг вбежали охранники, всех зрителей на ноги подняли и концерт остановили – приехала и со своей свитой в зал вошла сама царица! Здесь надо пояснить.

В 39-м году по комсомольской путёвке приехала в Магадан двадцатичетырёхлетняя женщина весьма привлекательной наружности и очень неравнодушная к противоположному полу. Имя ей было Александра Романовна Гридасова. Сначала работала она в какой-то конторе, но однажды попалась на глаза всесильному хозяину Дальстроя, генералу Ивану Фёдоровичу Никишову. Увидел её этот царь-генерал и не стало у него с той минуты покоя, пока не отправил он свою жену и детей на «материк» (так называлась вся страна за Колымой, ибо добраться туда можно было только самолётом или морем). Как от семьи отделался, так сразу на Гридасовой женился, вернее – назначил её своей женой. Дал он ей сначала звание лейтенанта, а потом чины посыпались на неё один за другим. И должности стали у Гридасовой одна важнее другой, пока не назначил её муж на самый высокий после себя пост – начальницей Маглага – самого большого лагеря в Дальстрое. Была у неё личная машина Студебеккер с шофёром, слуги. Жили царь с царицей в шикарном особняке с садом (сад в Магадане!). Парочка эта отличалась самодурством и жестокостью и жизнь любого, хоть зэка, хоть вольнонаёмного, целиком зависела от их прихотей. Кличку Гридасовой в Магадане дали Екатерина Четвёртая – всё же по отчеству была Романовна, непонятно только почему четвёртая? Кроме мужчин была у царицы ещё одна страсть – обожала артистов и искусство, хотя абсолютно ничего в нём не понимала. Образование у неё было никакое, но когда-то ещё девчонкой попала она в Тамбове на спектакль, с тех пор влюбилась в театр и теперь решила – быть в её империи придворному театру. Стала она по лагерям собирать актёров, музыкантов, певцов, художников и вскоре появился в Магадане музыкально-драматический театр имени Горького со своей труппой из зэков.

Зашла царица в КВЧ, где Нана играл Шопена, все вскочили, уступили ей место в первом ряду, она милостиво позволила продолжать. Когда концерт кончился, она Нану к себе призвала и сказала, что он ей понравился, а потому она забирает его к себе в театр. Вот так стал он музыкантом в крепостном театре. Занимался с актёрами – готовил их к оперным спектаклям, аккомпанировал драматическим постановкам и часто солировал с оркестром, которым руководил талантливый дирижёр и композитор Пётр Ладирдо, тоже зэк, разумеется. Спектакли и концерты в этом полюсе лютости были на самом высоком профессиональном уровне. Хотел я написать, что работали те актёры и музыканты не за страх, а за совесть, а потом подумал – всё же за страх! Мадам Гридасова часто приходила на репетиции, со своим мнением не лезла и советов не давала, но следила, чтоб была полная отдача. Однажды, когда репетировали оперу «Кармен», заметила царица, что дирижёр чем-то недоволен и выговаривает концертмейстеру духовой группы.

Подошла она к сцене и спрашивает:

- Что тут у вас стряслось? Ты чем недоволен?

- Александра Романовна, здесь у Бизе есть соло фагота. У нас в оркестре нет фаготиста и я прошу, чтоб эту часть сыграли кларнеты, а у них не получается, как надо.

- Сам знаешь, я в этих тонкостях не понимаю, но ты мне, Петя, напиши-ка на бумажке в чём проблема. Какой тебе музыкант нужен, я поищу.

Дирижёр написал и недели не прошло, во время очередной репетиции заводят в зал насмерть перепуганного очкарика с фаготом в руках. Посадили его в оркестр, оказался этот новенький чудным музыкантом. Потом выяснилось, что царица сначала по своим лагерям поискала, но фаготиста не нашла. Тогда она мужу сказала: «Достань мне фаготиста!». Связался генерал с Москвой и той же ночью арестовали фаготиста из одного московского оркестра и доставили самолётом в Магадан. Ничего не поделаешь – искусство требует жертв. Только почему-то жертвам это не в радость. Таким поворотом дел Лидардо потом долго мучился, знал бы, что так получится, слова ей бы не сказал.

В 1944 году в Магадан прилетела американская правительственная делегация во главе с Вице-Президентом Генри Уоллесом. По приказу Берии устроили для них потёмкинскую деревню. Магаданские магазины ломились от свежих фруктов и овощей, счастливые шахтёры-стахановцы приветствовали дорогих гостей, а вечером им показали концерт в доме культуры. По возвращению в Америку этот наивный вице писал, что больше всего его потряс первоклассный оркестр в такой глуши. Америке в этом плане надо бы поучиться у России.

Пришёл как-то к ним в театр вольнонаёмный актёр. Оттрубил он семь лет зэком на золотых приисках Колымы, а после освобождения уехать на материк ему не позволили, и устроился он играть в Магаданский театр. Там он близко сдружился с Наной и длилась это дружба потом многие годы. Звали того парня Георгий Жжёнов и стал он впоследствии известным киноактёром. Разумеется, жизнь артистов и музыкантов в театре была несравненно легче, чем у зэков в лагерях и потому многие не только выжили, но даже жизнь свою пытались устроить. Нана в Магадане встретил свою старую знакомую по Харбину Инну Рудинскую и вскоре с позволения и благословения царицы на ней женился. Там же в Магадане и дочь родилась.

Бывали в их жизни и забавные моменты. Вот один такой случай. Ставили в театре оперу «Мадам Баттерфляй» Пуччини. В одной сцене Пинкертон должен зайти в комнату к Чио-Чио Сан и увидеть у неё ребёнка. Ну где взять для спектакля в Магадане ребёнка? Тут вспомнил кто-то, что у вольнонаёмной костюмерши Розы Исааковны есть пятилетний внучек. Родители его сидели по колымским лагерям, а костюмерша с внучком сама сюда приехала, чтоб быть поближе к его папе и маме. Привели этого малыша, одели в нарядный костюмчик и велели во время спектакля просто стоять на сцене и ничего не делать. На премьере во втором акте Пинкертон выходит на сцену, видит Чио-Чио Сан с мальчиком и поёт, указывая на него рукой: «Чей это ребёнок?». И тут неожиданно вежливый малыш решил ответить красивому дяде в белом кителе и крикнул на весь зал: «Я внук Розы Исааковны!» Спектакль пришлось остановить. Сердобольная царица от смеха даже расплакалась и подарила малышу невиданный заморский фрукт – яблоко.

В начале 48-го года заканчивался у Наны его десятилетний срок и все мысли были о скорой воле, о встрече с матерью (не знал он, что её уж нет), с отцом. Перед самым новым годом к нему подошёл конвойный и сказал: «Александра Романовна приказала вам срочно к ней явиться». Отвели его к ней в управление, она деверь за ним плотно прикрыла и говорит:

- Ананий, слушай меня внимательно. У тебя через неделю срок кончается. Но радоваться не спеши. Муж вчера бумагу из Москвы получил, где приказ дан, чтоб всех, у кого срок кончается, не выпускать, а намотать ещё пять лет в довесок. Иван этот приказ в силу пока не ввёл, а потому сделаем вот что. Я приготовила документы о твоём освобождении и вот тут пропуска на материк для тебя и твоей жены с ребёнком. Сейчас же и уезжайте, да так далеко, как можете. Когда приказ в силу войдёт – будьте на материке.

Поблагодарил её Нана и тем же вечером уплыли они на пароходе во Владивосток, а оттуда поездами по диагонали – через всю страну. Как и советовала Екатерина Четвёртая – уехали так далеко, как только возможно. Через два месяца добрались они до Сухуми, сняли комнату. Нана устроился преподавателем в музыкальное училище – вот, казалось, можно снова начать жить.

— — —

Но не тут-то было. Приказ об отмене освобождения зэков действовал по всей стране и через полгода Нану в Сухуми нашли, опять арестовали и отправили в тюрьму в Тбилиси. Пробыл он в тюрьме несколько месяцев уже в качестве английского шпиона – Япония к тому времени была побеждена и шпионы ей были ни к чему. За те несколько месяцев, что провёл он в тюрьме, умудрился даже прилично выучить грузинский язык. В Тбилиси особое совещание постановило в лагерь его не заключать, всё же отсидел он уже свою десятку, а отправить в ссылку на пять лет в посёлок Мотыгино в Красноярском крае. Если не знаете, что такое Мотыгино, лучше вам и не знать. И поехали Шварцбурги под конвоем опять на восток, в сибирскую ссылку.

Сняли они в этом посёлке комнатку, кое-как жили, но работы не было никакой и стали с голода и тоски доходить. Было ему там совсем невмоготу, много хуже чем в Магадане – без денег, без зимней одежды, нечем ребёнка кормить, да и без музыки не мог он жить. Написал тогда Ананий прошение начальству, чтоб позволили ему отбывать ссылку ну хоть в чуть-чуть более культурном месте. Сжалились и разрешили ему переехать в Енисейск, что на север от Красноярска. Тоже не Рио Де Жанейро, но там хоть были клуб и музыкальное училище.

Буквально на следующий день после переезда в Енисейск, пошёл Ананий разыскивать этот клуб. Клуб оказался в добротном особняке ещё старой кирпичной постройки. Дверь была не заперта, побродил по безлюдным коридорам и зашёл в зал. Там было пусто, только лежали расстеленные по полу красные полотнища и какая-то измождённая старуха рисовала на них лозунги к первомайским праздникам. Но главное – в дальнем углу сцены стоял настоящий рояль, поцарапанный, пыльный, заваленный каким-то хламом. Но рояль! Нана подошёл к нему, скинул на пол мусор, отёр рукавом пыль и открыл крышку. Сначала нежно погладил клавиши, как ребёнка по голове, потом уселся на стул, посидел молча, вздохнул и заиграл рапсодию Листа.

Вскоре заметил он, что та старуха, которая рисовала лозунги на полу, подошла к роялю, стоит рядом и слушает, прикрыв рот руками. Она не мигая смотрела на его руки и по щекам её текли слезы. Когда он кончил играть, она, слегка картавя, зашептала: «Ещё, ещё, пожалуйста, играйте ещё. Прошу вас, я так много лет этого не слышала…»

Играл он для неё долго, а главное - для себя. Потом разговорились и сказала она, что зовут её Анна Васильевна и вот уж три десятка лет, как носит её судьба-злодейка по тюрьмам, лагерям и ссылкам. За что сидела – он её не спрашивал, а она его. Такие вопросы задавать было не принято, да и смысла не было, и так ясно – за ничто. Анна Васильевна жила в Енисейске в ссылке одна, неподалёку от Шварцбургов и Нана пригласил её к ним зайти в тот же вечер. Когда познакомились поближе, она коротко про себя рассказала:

- Я из очень музыкальной семьи. Можно сказать – выросла в музыке. Мой отец был прекрасный пианист, звали его Василий Ильич Сафонов. По рекомендации Чайковского его назначили сначала профессором, а потом директором Московской консерватории. Петра Ильича я, конечно, знать не могла – он умер в тот год, когда я родилась. В нашем доме постоянно звучала музыка, часто бывали у нас Танеев, Рахманинов, Скрябин, да вообще все лучшие музыканты начала века. После гражданской войны так сложилось, что я на воле была мало и музыки у меня в жизни не стало на многие годы. А теперь вот, Ананий Ефимович, мне вас Бог послал за мои мучения. Кроме вас нет у меня никого. Вернее, есть где-то в лагерях мой сын, но я ничего о нём не знаю...

С тех пор Анна Васильевна часто к ним приходила, нянчила их дочку Наташу, всегда засиживалась за полночь, за что Нана с женой прозвали её «Каменный Гость». Ананий устроился преподавателем в музыкальное училище, давал концерты и руководил городским хором. Совсем скоро вся культурная жизнь в этом сибирском городке стала вращаться вокруг Шварцбурга.

Когда после смерти Сталина закончился у него срок ссылки, позволили ему переехать в Красноярск, а вскоре полностью реабилитировали. Устроился он на работу в Красноярскую филармонию, сначала концертмейстером и довольно скоро стал её художественным руководителем.

Природа щедро одарила талантами этого человека. Он был одарён во всём - блестящий пианист, великолепный рассказчик, мастер рисовать карикатуры и шаржи, обладал приятным баритоном, был красив, умён, обаятелен и, как магнит, притягивал к себе самых разных людей. Он вёл постоянные музыкальные передачи на красноярском радио и телевидении, часто выступал с лекциями. Его друзьями стали многие выдающиеся музыканты того времени – А. Хачатурян, М. Ростропович, Д. Ойстрах, друг детства ещё по Харбину О. Лундстрем, да разве всех перечислишь! Для многих из них гастроли в Красноярске часто были лишь поводом встретиться и побыть с Ананием Ефимовичем.

Казалось, пришёл наконец к нему покой и настала нормальная жизнь, но умерла жена и остался он один с дочкой. А ещё в глубине души его жил леденящий страх. Нана вздрагивал при каждом стуке в дверь, скрипе тормозов за окном, при звуке шагов на лестничной клетке или шуме лифта. По ночам снились кошмары, что вот опять его арестовывают, бьют по почкам, ломают пальцы, везут по этапу и пилит он дрова под шарманочный напев: «мне-тебе-начальнику…» Он просыпался в холодном поту и долго не мог снова уснуть. Когда видел на улице милиционера или просто человека в военной форме, сердце замирало и холодели руки. Будучи одним из самых известных и популярных в Красноярске людей, получил он квартиру в доме для большого начальства. Соседом по лестничной клетке был генерал КГБ, начальник краевого управления. Когда генерал по-соседски заходил, у Наны пропадал голос и деревенели ноги. Сосед не мог понять, почему у такого блестящего лектора и самого общительного человека в городе вдруг заплетается язык и дрожат руки. После смерти Сталина и с наступлением «вегетарианских» времён уже не арестовывали людей без всякой на то причины, но память продолжала нашёптывать ему: «Не верь им. Было это раньше, будет опять. Берегись и будь начеку».

Когда у Анны Васильевны закончился срок очередной ссылки, позволили ей уехать из Енисейска и она сразу поселилась в Красноярске, хотела быть ближе к Нане. Опять, как в раньше, она часто засиживалась у него допоздна, нянчила Наташу, наряжала её кукол, ходила за покупками, убирала в доме. Буквально стала членом семьи. Нана много работал, почти каждый вечер проводил в филармонии или на телевидении, так что «Каменный Гость» была даже кстати. Однажды когда пили чай и смотрели телевизор, она ему сказала:

- Ананий Ефимович, я, кажется, не говорила вам, кто был мой первый муж? Могу сказать - звали его Сергей Николаевич Тимирёв. Моя фамилия и сегодня по нему - Тимирёва. Был он героем Русско-Японской войны, до 17-го года служил старшим офицером у императора Николая Второго на его личной яхте Штандарт, а уже после нашего развода в 18-м году стал он контр-адмиралом белого движения на Дальнем Востоке.

Как услышал Ананий эти слова, страх сжал его горло когтистой лапой – в его доме днюет и ночует жена, хоть и бывшая, белого контр-адмирала, да ещё офицера Николая Второго! За такую связь – вдруг опять арестуют и новый срок намотают! Нашёптывал ему страх – надо эту Анну Васильевну Тимирёву от дома отвадить, она может накликать беду. Но как это сделать он не представлял. Всё же дружили они уже пять лет и природная деликатность и порядочность не позволяли ему сказать: «больше ко мне не ходите». Она не понимала его чувств и продолжала приходить.

Прошло время. Страх от общения с Тимирёвой как-то притупился и Анна Васильевна бывала у них почти каждый день. Однажды, когда пили они чай и смотрели телевизор, как и пару лет назад она сказала:

- Ананий Ефимович, я кажется не говорила вам, кто был мой второй муж? Могу сказать. Мужем моим был адмирал Колчак. Я из-за него Сергея Тимирёва оставила. У нас с Колчаком была безумная любовь и хоть мы не были венчаны, я стала его женой. Когда его арестовали в Иркутске, я сама в тюрьму пошла, чтоб его поддержать и быть рядом. Там мы с ним в разных камерах сидели, но нам удавалось обмениваться записками. А после того, как они его убили, с тех пор вот уж 35 лет я всё по тюрьмам, лагерям и ссылкам. Только за то, что я его любила. Однажды я следователя на допросе спросила «За что?», а он мне отвечает: «Советская власть вам столько горя принесла, что вы не можете не быть её врагом». Вот так…

Тут у бедного Анания Ефимовича чуть сердце не остановилось и опять, как раньше, страх сжал ему горло и он твёрдо решил – надо, надо её отвадить. Кто знает, какие ещё были у неё мужья? Стал он к ней нарочито холоден, менее приветлив – может сама поймёт? Но не понимала и продолжала приходить.

Одним вечером, когда Анна Васильевна укладывала Наташку спать, к Нане зашёл его приятель, красноярский писатель-историк. Он сказал:

- Ананий, ты знаешь всех и все знают тебя. Может, ты мне поможешь найти одного человека? Я сейчас пишу книгу по истории Сибири и там у меня есть глава про адмирала Колчака. Мне дали доступ к архивам, но в них ничего нет про него, как о человеке, а без этого глава будет сухой и казённой. В документах я вычитал, что была с ним в той же тюрьме в Иркутске его жена Анна Тимирёва. Мне в архиве сказали, что она сейчас живёт где-то в Красноярском Крае, но я не представляю, как мне её найти?

Нана усмехнулся – знал бы он, что прямо сейчас сидит эта самая Анна Тимирёва в соседней комнате и укладывает его дочку спать! Он попросил писателя подождать, а сам зашёл к Анне Васильевне и рассказал, что её разыскивает писатель-историк и хочет с ней поговорить о Колчаке. Она ответила:

- Я не знаю этого человека. Может он такой, как они все, а может у него есть совесть. Передайте ему моё условие – если он напишет, что Колчак был враг советской власти и это всё, что там будет сказано, я с ним говорить не стану. Но если он ещё добавит к этому, что был Александр Васильевич отважным моряком, крупным учёным, полярным исследователем, в высшей степени культурным и исключительно порядочным человеком, я с ним поговорю.

Нана вернулся к гостю и сказал, что познакомит его с женой Колчака, но только на её условиях. Тот согласился и дал слово. К его чести, он это слово сдержал, книгу написал правдивую и даже при советской цензуре смог в ней сказать правду про «Верховного правителя России».

В 1956 году сообщили Анне Васильевне, что её единственный сын Владимир Тимирёв был расстрелян ещё в 1938 г. и теперь реабилитирован. В 60-м её саму наконец реабилитировали и она решила переехать в Москву, город своей юности. По просьбе Наны Д. Шостакович и Д. Ойстрах смогли выхлопотать для неё крохотную комнатку в коммуналке на Плющихе и мизерную пенсию в 45 рублей. Там она и прожила в нищете последние пятнадцать лет своей жизни.

Через полвека после первого ареста она писала стихи, обращаясь к своему Колчаку:

Но если я ещё жива

Наперекор судьбе,

То только, как любовь твоя

И память о тебе.

— — —

С её отъездом Нана несколько успокоился, много работал, ездил по стране, встречался с друзьями. Часто бывал в Москве, останавливался там у своего старого друга Георгия Жжёнова.

Шли годы, но прошлое не хотело отпускать его и страх возврата в былое жил в нём помимо его воли. Всё чаще щемило сердце, всё чаще приходили ночные кошмары и со стоном просыпался он в холодном поту.

А однажды не проснулся.

Источник
Автор: Яков Фрейдин

Шварцбург Ананий Ефимович (1918)

2020-07-12T23:07:10Z

Ронкина Ирина: /* Биография */

{{Шаблон:Формуляр
|дата рождения=28.02.1918
|место рождения=г. Харбин
|национальность=еврей
|образование=неоконченное высшее.
|партийность=б/п
|профессия / место работы=Студент Консерватории.
|место проживания=г. Ленинград (Кировский пр., 22, кв.22.); г. Кутаиси
|мера пресечения 1=арестован
|дата ареста 1=31.01.1938
|осудивший орган 1=ОС НКВД СССР
|осуждение 1=08.05.1938
|обвинение 1=58-1а
|приговор 1=10 лет лишения свободы. Для отбытия наказания направлен в Севвостлаг НКВД, бухта Ногаева.
|дата реабилитации 1=24.10.1955
|источники данных=БД "Жертвы политического террора в СССР"; Архив НИЦ "Мемориал" (Санкт-Петербург)
|мера пресечения 2=арестован
|дата ареста 2=28.01.1949
|осудивший орган 2=ОС МГБ СССР
|осуждение 2=06.04.1949
|обвинение 2=58-6 УК ГССР
|приговор 2=Сослать на поселение в Красноярский кр.
|варианты ФИО=Шварцбург Ананий Хаймович
|пол=мужчина
|примечание=варианты даты рождения: 28.02.1918; 1918 (28.02.1918)
}}

[[Категория:Жертвы политического террора в СССР (База данных)]]
[[Категория:Архив НИЦ "Мемориал" (Санкт-Петербург)]]
[[Категория:Открытый список]]

==Биография==Яков Фрейдин Крепостной музыкант https://newrezume.org/news/2017-12-01-25103
От автора: В номере 69 (декабрь 2015) журнала «Семь искусств» был опубликован мой рассказ «Судьба музыканта» о жизни скрипача Л.С. Тышкова. Там я кратко упоминал его двоюродного брата пианиста Анания (Нану) Шварцбурга. К сожалению Ананий Ефимович рано ушёл из жизни всего в 56 лет и не оставил после себя никаких записей. В 1972 году он приезжал из Красноярска в Свердловск на свадьбу своей племянницы (я на той свадьбе был женихом), где мы с ним познакомились, и он, полулёжа на диване в своей любимой позе, весь вечер рассказывал мне про свою жизнь. Не могу себе простить, что в предсвадебной суматохе не записал тогда его удивительные истории. В этом рассказе я пытаюсь восстановить судьбу этого замечательного человека по крохам того, что за 44 года сохранила моя память.

Поезд остановился у деревянного перрона старинного белорусского городка Полоцка. Из мягкого вагона вышли два молодых человека довольно необычного для этих мест вида. В глаза бросались их короткие клетчатые брюки английского покроя с застёжками ниже колена, яркие модные рубашки западного стиля и широкополые шляпы, а главное – открытые и улыбчивые лица. Такие лица в советской стране к тому 1936 году уже не встречались вовсе. Одному из этих иностранцев было 19 лет, а другому 18. В руках они держали по небольшому баульчику. Выйдя из вагона, ребята неуверенно стали озираться вокруг, но их растерянность была не долгой. К ним сразу бросилась маленькая старушка с криком «Лёвочка! Наночка!» Они оба обхватили её руками: «Здравствуй, бабушка! Вот и мы!»

Бабушка жила недалеко от вокзала в маленьком покосившимся домике с огородом, прямо у реки Даугава. Приезд внуков стал для неё самым ярким событием за многие годы, с тех пор, как её дочери и сыновья разлетелись по всему свету – от Америки до Китая. Это была её первая и последняя встреча с внуками – мальчики родились и выросли в далёком китайском городе Харбине и лишь месяц назад переехали в СССР, страну где ещё до революции родились их родители и пока ещё жили многие родственники. А в последний раз они виделись потому, что этих двух ребят ждали впереди страшные испытания, а сама бабушка, когда через несколько лет стало трудно жить одной, перебралась к дочерям в Ленинград, где и умерла от голода в 1942 году. Но пока это лето было для неё временем счастья. Внуки гостили у неё целый месяц, она их поила парным молоком, что покупала у соседки, и кормила изумительным борщом своего приготовления. Ребята помогали ей в огороде, рыбачили на реке, а вечерами рассказывали про свою жизнь в далёкой стране. Особенно ярким рассказчиком был младший внук Нана:

- У нас в Харбине был большущий дом, с верандой, мама работала с Лёвиным отцом в его аптеке. В доме была китайская прислуга, убирала, готовила еду. Когда мы ещё были детьми, мы с Лёвой всегда были вместе, вместе в школу ходили, только в разные классы, жили рядом. Когда его стали учить на скрипке, моя мама сказала – а мой сын будет играть на рояле, чтоб дети могли выступать вместе! Вот так и получилось – я стал пианистом, а Лёва скрипачом. Мы играли вместе почти каждый день, давали концерты, про нас в газетах писали. У нас были хорошие учителя, а потом Лёвин учитель уехал в Токио и забрал его с собой. Лёва жил в Японии четыре года у него в доме, много выступал с концертами и даже стал знаменитым. Этой весной советский посол пригласил Лёву переехать в Москву, чтоб учиться в консерватории. А Лёва ему сказал – я поеду только с вместе с Наной! Тогда посол связался с вашим правительством, и они ответили – хорошо, вместе так вместе, пусть приезжают оба. Мы и приехали. Нас сразу приняли в Московскую консерваторию, даже без экзаменов, но сейчас лето и занятия начнутся только в сентябре. Вот мы и решили приехать к тебе в гости, бабушка».

Так действительно оно и было. Двоюродные братья-вундеркинды только в июне приехали из Харбина в Москву по приглашению советского правительства. Трудно сказать наверняка, почему в те годы советской стране, а вернее Сталину, вдруг понадобились талантливые музыканты? Видать была у него идея фикс стать «впереди планеты всей» в самых разных областях культуры. В 1936 г. М. Ботвинник стал чемпионом мира по шахматам (поделил первое место с Х.Р. Капабланкой), в 1937 г. должен был состояться конкурс скрипачей и пианистов в Брюсселе. Музыкальные таланты стали нужны позарез. Хватало, разумеется, и своих, но на всякий случай про запас собирали и за бугром – кто знает, вдруг пригодятся? Вот Льва Тышкова, а с ним и его двоюродного брата Анания (Нану) Шварцбурга, детей ещё дореволюционных эмигрантов, привезли в Москву из Китая и отдали в учёбу к лучшим педагогам Московской консерватории: Лев стал студентом А.И. Ямпольского, а Ананий учился у К.Н. Игумнова. Поскольку в те страшные годы молодых людей готовили для показа за границей, на их явно западный облик, свободомыслие и раскрепощённое поведения пока закрывали глаза. Пусть себе порезвятся до поры до времени. И они резвились во всю силу своего молодого темперамента. Особенно Нана. Будучи блестящим пианистом, он ещё обладал прекрасным актёрским талантом, несмотря на свои 18 лет был уже широко эрудирован, начитан, и слыл душой любой компании. Вокруг него всегда собирались друзья, он прекрасно рассказывал анекдоты, знал массу интересных историй, особенно о Китае и других станах, где хотя и не бывал сам, но слышал о них от своих харбинских приятелей, поездивших по свету. В то время такое свободное поведение в стране, где стало жить «лучше и веселее», мягко говоря, было хождением по острию ножа.

Однако в 1937 г. на международный конкурс им. Эжена Изаи в Брюсселе Льва и Нану решили не посылать. То ли их уровень сочли ниже, чем у Ойстраха и Гилельса, но, скорее всего, начинало раздражать их независимое поведение свободных людей, и Вождь решил, что пришла пора пустить друзей под нож. И в самом деле, зачем стране рабочих и крестьян лишние музыканты?

— — —

Льва арестовали в Москве 1 декабря. Нана в это время жил в Ленинграде, куда он переехал к родителям и перевёлся в Ленинградскую консерваторию. За ним пришли сразу же после Нового Года. Вытащили прямо из постели среди ночи, под безумный плач его матери Рахили связали руки, запихали в чёрный воронок и увезли в Большой Дом. Продержали пару дней в общей камере, а потом ночью привели на допрос. Не сказав ни слова, следователь и его помощник стали его жестоко избивать. Били по голове, пинали ногами, стараясь угодить по почкам. Потом усадили на стул, облили водой, чтоб в себя пришёл, и следователь сказал:

- Давай, рассказывай, как же тебя сподобило стать японским шпионом? А может и английским? Нам ведь всё известно. Твой двоюродный брат Лев Тышков признался, что сам шпионил на Японию и тебя вовлёк для собирания секретной информации. Вот тут протокол готов, давай, подписывай и не трать наше время.

Разумеется, говорил он вовсе не так вежливо, как тут написано, а перемежал слова площадным матом. Ещё не понимая обстановку, Ананий сказал:

- Да никакой я не шпион и мне не в чем признаваться. Всё это неправда!

Но тут дверь отрылась, и вошёл другой следователь, видимо начальник, совсем молодой, с густыми русыми волосами, пышными усами и холодными рыбьими глазами. Следователь сразу вскочил и к нему обращается:

- Вот, товарищ капитан, японский шпион. Не желает признаваться. Уж протокол готов, а он не признаётся.

- А вы что, - тихо сказал усатый, - забыли про указание товарища Ежова? Бить, бить и бить, пока не сознается! Вот смотрите, я вам покажу, как надо. Он подошёл к Нане и спросил, чем он занимался до ареста? Нана с трудом выговорил – я пианист.

- Ах вот, как, - улыбнулся тот, - значит, на рояле играете? А вот скажите-ка мне, какая рука для игры на рояле важнее, правая или левая?

Нана пробормотал, что обе важны, но для правой партия может быть сложнее.

- А пишете вы ведь правой рукой? – Нана кивнул. На что начальник опять улыбнулся, взял его за левое запястье и сказал:

- Ну тогда мы правую руку пока побережём. Пойдёмте-ка со мной.

Затем подвёл Нану ко входной двери, открыл, положил его левую ладонь в проём у дверных петель и со всей силы дверь захлопнул. Как лучины, хрустнули поломанные кости. Нана закричал, потом задохнулся от ужасающей боли и осел на пол. Кожа на пальцах лопнула, кровь потекла на пол, а палач мягко сказал:

- Вот теперь можно и продолжить. Правая рука пока что действует, возьмите-ка в неё ручку и подписывайте протокол, а не то мы и с ней повторим то же самое.

Взял он Нану теперь за правое запястье, подволок его обмякшего к столу, вложил ему в пальцы ручку, обмакнул в чернильницу и ткнул в лист бумаги на столе: «Пишите». Нана нарисовал закорючку и потерял сознание.

Очнулся он в камере. Рука ныла, но резкой боли не было. Кто-то хлопал его по щекам и лил в рот воду из алюминиевой кружки. Старичок с бородкой клинышком, Нана уже знал, что был он профессор из медицинского института, тоже «шпион», сказал сокамерникам, которые собрались вокруг раненого: – Переломы довольно серьёзные, но чтоб кости правильно срослись, надо их сразу зафиксировать. Вы уважаемые, подержите парнишку, ему сейчас будет опять больно, но выхода нет, надо кости сложить.

Он снял с себя рубашку, закрутил её в тугой жгут и вложил Нане в рот меж зубов. Кто-то из зэков отодрал каблук от ботинка и подал доктору, потом все вместе прижали Нану к полу и доктор принялся за работу. Повезло Нане – он опять потерял сознание от невыносимой боли, а когда очнулся, разглядел, что рука замотана тряпкой так, что сломанные пальцы плотно уложены на каблук, и даже перевязь через шею сделана из куска рубахи. Пролежал он в забытьи до утра и даже чуткие вертухаи его не беспокоили.

Через несколько дней его опять вызвали к следователю и объявили приговор – 10 лет, а ещё через неделю отправили на этап. В первой пересыльной тюрьме была больничка, там фельдшер руку перевязал, почистил нагноение и подивился, как мастерски были кости уложены. Каблук выбросил и даже сделал новую шину из дощечки. Повезло шпиону – может, будет ещё на рояле играть. Ехали на восток долго и в начале февраля привезли его на свердловскую пересылку. Завели в камеру, где народу было не так уж много, человек пятнадцать, и вдруг крик: - Нана!

Оглянулся – Лёва! Вот радость-то! Двоюродные братья обнялись, кто-то из зэков место уступил на койке, чтоб присесть, и проговорили они до отбоя. Ночью правило – должны лежать, руки вытянув поверх одеяла и разговаривать нельзя. Встреча была недолгой и на следующее же утро развели их на многие годы. Впереди у каждого был главный этап – Лёве на северный Урал, а Нане – намного дальше. Этап для зэков это крёстный ход, его ещё выжить надо. И молитва у них была такая: «Господи, упаси меня от лесоповалов Норильска, от торфяных болот Мордовии и от золотых шахт Колымы». Вот эта Колыма пианисту с поломанными пальцами и выпала.

— — —

На Владивостокской пересылке его обрили наголо, одежду от вшей прожарили, в баню сводили и погрузили с сотнями таких же зэков в трюм парохода. В Магадан, столицу Колымы, этап пришёл к лету, выгрузили зэков с парохода в бухте Нагаева и развезли по лагерям. Анания Шварцбурга отправили на работу в шахту добывать руду, не то оловянную, не то золотую – для зэка какая разница? Рука болела меньше, кости медленно но срастались. Дощечку он снял, но на всякий случай спрятал её в бушлате. Стал понемногу разрабатывать пальцы и мог уже рукоять от тачки крепко обхватывать. Разминал он пальцы постоянно, даже когда тачку возил, а по ночам на нарах вообще беззвучные гаммы играл. Через несколько месяцев перевели его на лесоповал в далёкий лагерь, километров за сто на север от Магадана. Там со своим напарником пилил он брёвна под бессмысленный повтор: «мне-тебе-начальнику-мне-тебе…» и так далее без конца.

Скоро короткое Колымское лето сменилось сначала хлёсткими дождями, а затем лютыми морозами. Мела пурга и драный бушлат был плохой защитой от северной зимы. В лагере свирепствовали цинга и дизентерия, но умерших хоронить в мерзлоте было невозможно. Стаскивали их за лагерь и зарывали в снег до весны. Не стоит здесь подробнее писать об аде Колымы – лучше Шаламова никто этого не сделал и, думаю, уже не сделает.

Мать его, Рахиль, после того, как Нану арестовали, какими-то правдами и неправдами умудрялась узнавать все перегибы его крёстного пути и ехала вслед за этапом, чтоб к сыну быть поближе. В первое время с дороги писала она письма своему брату, Лёвиному отцу, а потом письма прекратились. Сгинула она навсегда где-то на бескрайних просторах Сибири.

В лагере выжить на общих работах редко кому везло, но судьба сжалилась над молодым пианистом. В лагерях Дальстроя, так называлась эта империя рабского труда, для поднятия настроения зэков при выводе на работу играл духовой оркестр. Нацисты эту чудную идею позже переняли в своих концлагерях. Культурные всё же страны Россия и Германия! На счастье Наны у начальника конвоя оказался музыкальный слух. Его постоянно злила фальшь духовиков-любителей, что ежедневно в пять утра провожали своей музыкой зэков на работу. Однажды доложили ему – пилит брёвна бывший студент консерватории. Вызвал его начальник и спрашивает, может ли он с духовиками поработать, чтоб их дудки не терзали уши культурного вертухая? Нана сказал, что сможет. Тогда с общих работ его сняли, и стал он с трубачами заниматься. Зазвучали они куда лучше – многие дудари играли по слуху, так он их нотной грамоте научил. Однажды решили создавать по лагерям культбригады – не столько, чтобы зэкам интереснее жить стало, но главное чтоб начальству скуку развеять. Нану в одну такую бригаду забрали, чтоб он там музыку делал. Пальцы он уже совсем разработал, только при переменах погоды болели сросшиеся переломы. Достали для Наны аккордеон, он на нём быстро научился, а в некоторых КВЧ (культурно-воспитательных частях) были даже пианино, так что он стал играть по памяти уже и пьесы классического репертуара. На одном таком выступлении в Магадане, вдруг вбежали охранники, всех зрителей на ноги подняли и концерт остановили – приехала и со своей свитой в зал вошла сама царица! Здесь надо пояснить.

В 39-м году по комсомольской путёвке приехала в Магадан двадцатичетырёхлетняя женщина весьма привлекательной наружности и очень неравнодушная к противоположному полу. Имя ей было Александра Романовна Гридасова. Сначала работала она в какой-то конторе, но однажды попалась на глаза всесильному хозяину Дальстроя, генералу Ивану Фёдоровичу Никишову. Увидел её этот царь-генерал и не стало у него с той минуты покоя, пока не отправил он свою жену и детей на «материк» (так называлась вся страна за Колымой, ибо добраться туда можно было только самолётом или морем). Как от семьи отделался, так сразу на Гридасовой женился, вернее – назначил её своей женой. Дал он ей сначала звание лейтенанта, а потом чины посыпались на неё один за другим. И должности стали у Гридасовой одна важнее другой, пока не назначил её муж на самый высокий после себя пост – начальницей Маглага – самого большого лагеря в Дальстрое. Была у неё личная машина Студебеккер с шофёром, слуги. Жили царь с царицей в шикарном особняке с садом (сад в Магадане!). Парочка эта отличалась самодурством и жестокостью и жизнь любого, хоть зэка, хоть вольнонаёмного, целиком зависела от их прихотей. Кличку Гридасовой в Магадане дали Екатерина Четвёртая – всё же по отчеству была Романовна, непонятно только почему четвёртая? Кроме мужчин была у царицы ещё одна страсть – обожала артистов и искусство, хотя абсолютно ничего в нём не понимала. Образование у неё было никакое, но когда-то ещё девчонкой попала она в Тамбове на спектакль, с тех пор влюбилась в театр и теперь решила – быть в её империи придворному театру. Стала она по лагерям собирать актёров, музыкантов, певцов, художников и вскоре появился в Магадане музыкально-драматический театр имени Горького со своей труппой из зэков.

Зашла царица в КВЧ, где Нана играл Шопена, все вскочили, уступили ей место в первом ряду, она милостиво позволила продолжать. Когда концерт кончился, она Нану к себе призвала и сказала, что он ей понравился, а потому она забирает его к себе в театр. Вот так стал он музыкантом в крепостном театре. Занимался с актёрами – готовил их к оперным спектаклям, аккомпанировал драматическим постановкам и часто солировал с оркестром, которым руководил талантливый дирижёр и композитор Пётр Ладирдо, тоже зэк, разумеется. Спектакли и концерты в этом полюсе лютости были на самом высоком профессиональном уровне. Хотел я написать, что работали те актёры и музыканты не за страх, а за совесть, а потом подумал – всё же за страх! Мадам Гридасова часто приходила на репетиции, со своим мнением не лезла и советов не давала, но следила, чтоб была полная отдача. Однажды, когда репетировали оперу «Кармен», заметила царица, что дирижёр чем-то недоволен и выговаривает концертмейстеру духовой группы.

Подошла она к сцене и спрашивает:

- Что тут у вас стряслось? Ты чем недоволен?

- Александра Романовна, здесь у Бизе есть соло фагота. У нас в оркестре нет фаготиста и я прошу, чтоб эту часть сыграли кларнеты, а у них не получается, как надо.

- Сам знаешь, я в этих тонкостях не понимаю, но ты мне, Петя, напиши-ка на бумажке в чём проблема. Какой тебе музыкант нужен, я поищу.

Дирижёр написал и недели не прошло, во время очередной репетиции заводят в зал насмерть перепуганного очкарика с фаготом в руках. Посадили его в оркестр, оказался этот новенький чудным музыкантом. Потом выяснилось, что царица сначала по своим лагерям поискала, но фаготиста не нашла. Тогда она мужу сказала: «Достань мне фаготиста!». Связался генерал с Москвой и той же ночью арестовали фаготиста из одного московского оркестра и доставили самолётом в Магадан. Ничего не поделаешь – искусство требует жертв. Только почему-то жертвам это не в радость. Таким поворотом дел Лидардо потом долго мучился, знал бы, что так получится, слова ей бы не сказал.

В 1944 году в Магадан прилетела американская правительственная делегация во главе с Вице-Президентом Генри Уоллесом. По приказу Берии устроили для них потёмкинскую деревню. Магаданские магазины ломились от свежих фруктов и овощей, счастливые шахтёры-стахановцы приветствовали дорогих гостей, а вечером им показали концерт в доме культуры. По возвращению в Америку этот наивный вице писал, что больше всего его потряс первоклассный оркестр в такой глуши. Америке в этом плане надо бы поучиться у России.

Пришёл как-то к ним в театр вольнонаёмный актёр. Оттрубил он семь лет зэком на золотых приисках Колымы, а после освобождения уехать на материк ему не позволили, и устроился он играть в Магаданский театр. Там он близко сдружился с Наной и длилась это дружба потом многие годы. Звали того парня Георгий Жжёнов и стал он впоследствии известным киноактёром. Разумеется, жизнь артистов и музыкантов в театре была несравненно легче, чем у зэков в лагерях и потому многие не только выжили, но даже жизнь свою пытались устроить. Нана в Магадане встретил свою старую знакомую по Харбину Инну Рудинскую и вскоре с позволения и благословения царицы на ней женился. Там же в Магадане и дочь родилась.

Бывали в их жизни и забавные моменты. Вот один такой случай. Ставили в театре оперу «Мадам Баттерфляй» Пуччини. В одной сцене Пинкертон должен зайти в комнату к Чио-Чио Сан и увидеть у неё ребёнка. Ну где взять для спектакля в Магадане ребёнка? Тут вспомнил кто-то, что у вольнонаёмной костюмерши Розы Исааковны есть пятилетний внучек. Родители его сидели по колымским лагерям, а костюмерша с внучком сама сюда приехала, чтоб быть поближе к его папе и маме. Привели этого малыша, одели в нарядный костюмчик и велели во время спектакля просто стоять на сцене и ничего не делать. На премьере во втором акте Пинкертон выходит на сцену, видит Чио-Чио Сан с мальчиком и поёт, указывая на него рукой: «Чей это ребёнок?». И тут неожиданно вежливый малыш решил ответить красивому дяде в белом кителе и крикнул на весь зал: «Я внук Розы Исааковны!» Спектакль пришлось остановить. Сердобольная царица от смеха даже расплакалась и подарила малышу невиданный заморский фрукт – яблоко.

В начале 48-го года заканчивался у Наны его десятилетний срок и все мысли были о скорой воле, о встрече с матерью (не знал он, что её уж нет), с отцом. Перед самым новым годом к нему подошёл конвойный и сказал: «Александра Романовна приказала вам срочно к ней явиться». Отвели его к ней в управление, она деверь за ним плотно прикрыла и говорит:

- Ананий, слушай меня внимательно. У тебя через неделю срок кончается. Но радоваться не спеши. Муж вчера бумагу из Москвы получил, где приказ дан, чтоб всех, у кого срок кончается, не выпускать, а намотать ещё пять лет в довесок. Иван этот приказ в силу пока не ввёл, а потому сделаем вот что. Я приготовила документы о твоём освобождении и вот тут пропуска на материк для тебя и твоей жены с ребёнком. Сейчас же и уезжайте, да так далеко, как можете. Когда приказ в силу войдёт – будьте на материке.

Поблагодарил её Нана и тем же вечером уплыли они на пароходе во Владивосток, а оттуда поездами по диагонали – через всю страну. Как и советовала Екатерина Четвёртая – уехали так далеко, как только возможно. Через два месяца добрались они до Сухуми, сняли комнату. Нана устроился преподавателем в музыкальное училище – вот, казалось, можно снова начать жить.

— — —

Но не тут-то было. Приказ об отмене освобождения зэков действовал по всей стране и через полгода Нану в Сухуми нашли, опять арестовали и отправили в тюрьму в Тбилиси. Пробыл он в тюрьме несколько месяцев уже в качестве английского шпиона – Япония к тому времени была побеждена и шпионы ей были ни к чему. За те несколько месяцев, что провёл он в тюрьме, умудрился даже прилично выучить грузинский язык. В Тбилиси особое совещание постановило в лагерь его не заключать, всё же отсидел он уже свою десятку, а отправить в ссылку на пять лет в посёлок Мотыгино в Красноярском крае. Если не знаете, что такое Мотыгино, лучше вам и не знать. И поехали Шварцбурги под конвоем опять на восток, в сибирскую ссылку.

Сняли они в этом посёлке комнатку, кое-как жили, но работы не было никакой и стали с голода и тоски доходить. Было ему там совсем невмоготу, много хуже чем в Магадане – без денег, без зимней одежды, нечем ребёнка кормить, да и без музыки не мог он жить. Написал тогда Ананий прошение начальству, чтоб позволили ему отбывать ссылку ну хоть в чуть-чуть более культурном месте. Сжалились и разрешили ему переехать в Енисейск, что на север от Красноярска. Тоже не Рио Де Жанейро, но там хоть были клуб и музыкальное училище.

Буквально на следующий день после переезда в Енисейск, пошёл Ананий разыскивать этот клуб. Клуб оказался в добротном особняке ещё старой кирпичной постройки. Дверь была не заперта, побродил по безлюдным коридорам и зашёл в зал. Там было пусто, только лежали расстеленные по полу красные полотнища и какая-то измождённая старуха рисовала на них лозунги к первомайским праздникам. Но главное – в дальнем углу сцены стоял настоящий рояль, поцарапанный, пыльный, заваленный каким-то хламом. Но рояль! Нана подошёл к нему, скинул на пол мусор, отёр рукавом пыль и открыл крышку. Сначала нежно погладил клавиши, как ребёнка по голове, потом уселся на стул, посидел молча, вздохнул и заиграл рапсодию Листа.

Вскоре заметил он, что та старуха, которая рисовала лозунги на полу, подошла к роялю, стоит рядом и слушает, прикрыв рот руками. Она не мигая смотрела на его руки и по щекам её текли слезы. Когда он кончил играть, она, слегка картавя, зашептала: «Ещё, ещё, пожалуйста, играйте ещё. Прошу вас, я так много лет этого не слышала…»

Играл он для неё долго, а главное - для себя. Потом разговорились и сказала она, что зовут её Анна Васильевна и вот уж три десятка лет, как носит её судьба-злодейка по тюрьмам, лагерям и ссылкам. За что сидела – он её не спрашивал, а она его. Такие вопросы задавать было не принято, да и смысла не было, и так ясно – за ничто. Анна Васильевна жила в Енисейске в ссылке одна, неподалёку от Шварцбургов и Нана пригласил её к ним зайти в тот же вечер. Когда познакомились поближе, она коротко про себя рассказала:

- Я из очень музыкальной семьи. Можно сказать – выросла в музыке. Мой отец был прекрасный пианист, звали его Василий Ильич Сафонов. По рекомендации Чайковского его назначили сначала профессором, а потом директором Московской консерватории. Петра Ильича я, конечно, знать не могла – он умер в тот год, когда я родилась. В нашем доме постоянно звучала музыка, часто бывали у нас Танеев, Рахманинов, Скрябин, да вообще все лучшие музыканты начала века. После гражданской войны так сложилось, что я на воле была мало и музыки у меня в жизни не стало на многие годы. А теперь вот, Ананий Ефимович, мне вас Бог послал за мои мучения. Кроме вас нет у меня никого. Вернее, есть где-то в лагерях мой сын, но я ничего о нём не знаю...

С тех пор Анна Васильевна часто к ним приходила, нянчила их дочку Наташу, всегда засиживалась за полночь, за что Нана с женой прозвали её «Каменный Гость». Ананий устроился преподавателем в музыкальное училище, давал концерты и руководил городским хором. Совсем скоро вся культурная жизнь в этом сибирском городке стала вращаться вокруг Шварцбурга.

Когда после смерти Сталина закончился у него срок ссылки, позволили ему переехать в Красноярск, а вскоре полностью реабилитировали. Устроился он на работу в Красноярскую филармонию, сначала концертмейстером и довольно скоро стал её художественным руководителем.

Природа щедро одарила талантами этого человека. Он был одарён во всём - блестящий пианист, великолепный рассказчик, мастер рисовать карикатуры и шаржи, обладал приятным баритоном, был красив, умён, обаятелен и, как магнит, притягивал к себе самых разных людей. Он вёл постоянные музыкальные передачи на красноярском радио и телевидении, часто выступал с лекциями. Его друзьями стали многие выдающиеся музыканты того времени – А. Хачатурян, М. Ростропович, Д. Ойстрах, друг детства ещё по Харбину О. Лундстрем, да разве всех перечислишь! Для многих из них гастроли в Красноярске часто были лишь поводом встретиться и побыть с Ананием Ефимовичем.

Казалось, пришёл наконец к нему покой и настала нормальная жизнь, но умерла жена и остался он один с дочкой. А ещё в глубине души его жил леденящий страх. Нана вздрагивал при каждом стуке в дверь, скрипе тормозов за окном, при звуке шагов на лестничной клетке или шуме лифта. По ночам снились кошмары, что вот опять его арестовывают, бьют по почкам, ломают пальцы, везут по этапу и пилит он дрова под шарманочный напев: «мне-тебе-начальнику…» Он просыпался в холодном поту и долго не мог снова уснуть. Когда видел на улице милиционера или просто человека в военной форме, сердце замирало и холодели руки. Будучи одним из самых известных и популярных в Красноярске людей, получил он квартиру в доме для большого начальства. Соседом по лестничной клетке был генерал КГБ, начальник краевого управления. Когда генерал по-соседски заходил, у Наны пропадал голос и деревенели ноги. Сосед не мог понять, почему у такого блестящего лектора и самого общительного человека в городе вдруг заплетается язык и дрожат руки. После смерти Сталина и с наступлением «вегетарианских» времён уже не арестовывали людей без всякой на то причины, но память продолжала нашёптывать ему: «Не верь им. Было это раньше, будет опять. Берегись и будь начеку».

Когда у Анны Васильевны закончился срок очередной ссылки, позволили ей уехать из Енисейска и она сразу поселилась в Красноярске, хотела быть ближе к Нане. Опять, как в раньше, она часто засиживалась у него допоздна, нянчила Наташу, наряжала её кукол, ходила за покупками, убирала в доме. Буквально стала членом семьи. Нана много работал, почти каждый вечер проводил в филармонии или на телевидении, так что «Каменный Гость» была даже кстати. Однажды когда пили чай и смотрели телевизор, она ему сказала:

- Ананий Ефимович, я, кажется, не говорила вам, кто был мой первый муж? Могу сказать - звали его Сергей Николаевич Тимирёв. Моя фамилия и сегодня по нему - Тимирёва. Был он героем Русско-Японской войны, до 17-го года служил старшим офицером у императора Николая Второго на его личной яхте Штандарт, а уже после нашего развода в 18-м году стал он контр-адмиралом белого движения на Дальнем Востоке.

Как услышал Ананий эти слова, страх сжал его горло когтистой лапой – в его доме днюет и ночует жена, хоть и бывшая, белого контр-адмирала, да ещё офицера Николая Второго! За такую связь – вдруг опять арестуют и новый срок намотают! Нашёптывал ему страх – надо эту Анну Васильевну Тимирёву от дома отвадить, она может накликать беду. Но как это сделать он не представлял. Всё же дружили они уже пять лет и природная деликатность и порядочность не позволяли ему сказать: «больше ко мне не ходите». Она не понимала его чувств и продолжала приходить.

Прошло время. Страх от общения с Тимирёвой как-то притупился и Анна Васильевна бывала у них почти каждый день. Однажды, когда пили они чай и смотрели телевизор, как и пару лет назад она сказала:

- Ананий Ефимович, я кажется не говорила вам, кто был мой второй муж? Могу сказать. Мужем моим был адмирал Колчак. Я из-за него Сергея Тимирёва оставила. У нас с Колчаком была безумная любовь и хоть мы не были венчаны, я стала его женой. Когда его арестовали в Иркутске, я сама в тюрьму пошла, чтоб его поддержать и быть рядом. Там мы с ним в разных камерах сидели, но нам удавалось обмениваться записками. А после того, как они его убили, с тех пор вот уж 35 лет я всё по тюрьмам, лагерям и ссылкам. Только за то, что я его любила. Однажды я следователя на допросе спросила «За что?», а он мне отвечает: «Советская власть вам столько горя принесла, что вы не можете не быть её врагом». Вот так…

Тут у бедного Анания Ефимовича чуть сердце не остановилось и опять, как раньше, страх сжал ему горло и он твёрдо решил – надо, надо её отвадить. Кто знает, какие ещё были у неё мужья? Стал он к ней нарочито холоден, менее приветлив – может сама поймёт? Но не понимала и продолжала приходить.

Одним вечером, когда Анна Васильевна укладывала Наташку спать, к Нане зашёл его приятель, красноярский писатель-историк. Он сказал:

- Ананий, ты знаешь всех и все знают тебя. Может, ты мне поможешь найти одного человека? Я сейчас пишу книгу по истории Сибири и там у меня есть глава про адмирала Колчака. Мне дали доступ к архивам, но в них ничего нет про него, как о человеке, а без этого глава будет сухой и казённой. В документах я вычитал, что была с ним в той же тюрьме в Иркутске его жена Анна Тимирёва. Мне в архиве сказали, что она сейчас живёт где-то в Красноярском Крае, но я не представляю, как мне её найти?

Нана усмехнулся – знал бы он, что прямо сейчас сидит эта самая Анна Тимирёва в соседней комнате и укладывает его дочку спать! Он попросил писателя подождать, а сам зашёл к Анне Васильевне и рассказал, что её разыскивает писатель-историк и хочет с ней поговорить о Колчаке. Она ответила:

- Я не знаю этого человека. Может он такой, как они все, а может у него есть совесть. Передайте ему моё условие – если он напишет, что Колчак был враг советской власти и это всё, что там будет сказано, я с ним говорить не стану. Но если он ещё добавит к этому, что был Александр Васильевич отважным моряком, крупным учёным, полярным исследователем, в высшей степени культурным и исключительно порядочным человеком, я с ним поговорю.

Нана вернулся к гостю и сказал, что познакомит его с женой Колчака, но только на её условиях. Тот согласился и дал слово. К его чести, он это слово сдержал, книгу написал правдивую и даже при советской цензуре смог в ней сказать правду про «Верховного правителя России».

В 1956 году сообщили Анне Васильевне, что её единственный сын Владимир Тимирёв был расстрелян ещё в 1938 г. и теперь реабилитирован. В 60-м её саму наконец реабилитировали и она решила переехать в Москву, город своей юности. По просьбе Наны Д. Шостакович и Д. Ойстрах смогли выхлопотать для неё крохотную комнатку в коммуналке на Плющихе и мизерную пенсию в 45 рублей. Там она и прожила в нищете последние пятнадцать лет своей жизни.

Через полвека после первого ареста она писала стихи, обращаясь к своему Колчаку:

Но если я ещё жива

Наперекор судьбе,

То только, как любовь твоя

И память о тебе.

— — —

С её отъездом Нана несколько успокоился, много работал, ездил по стране, встречался с друзьями. Часто бывал в Москве, останавливался там у своего старого друга Георгия Жжёнова.

Шли годы, но прошлое не хотело отпускать его и страх возврата в былое жил в нём помимо его воли. Всё чаще щемило сердце, всё чаще приходили ночные кошмары и со стоном просыпался он в холодном поту.

А однажды не проснулся.

Источник
Автор: Яков Фрейдин

Файл:Ананий Шварцбург после переезда в Красноярск.jpg

2020-07-12T20:26:00Z

Ронкина Ирина: MsUpload

MsUpload

Файл:Ананий Шварцбург и Лев Тышков.jpg

2020-07-12T20:12:39Z

Ронкина Ирина: MsUpload

MsUpload

Шиханович Юрий Александрович (1933)

2020-06-21T21:14:19Z

Ронкина Ирина:

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=Юра_50.jpg
|дата рождения=1933
|место рождения=УССР, Киев
|национальность=еврей
|образование=высшее, в 1955 окончил механико–математический факультет Московского университета
|профессия / место работы=математик, ЛИТ. РЕДАКТОР ЖУРНАЛА "КВАНТ". В 1973 обвинялся по ст.70 ч.1 УК РСФСР и определением Московского горсуда был признан невменяемым и направлен в ПБ общего типа, осв. в 1974. реабилитирован Прокуратурой г.Москвы (Справка от 4.12.1992).
|место проживания=Москва
|пол=мужчина
|источники данных=БД "Жертвы политического террора в СССР"; НИПЦ "Мемориал", Москва
|дата ареста 1=17.11.1983
|обвинение 1=ст.70 ч.1 УК РСФСР
|осуждение 1=06.09.1984
|осудивший орган 1=Московским горсудом
|приговор 1=5 л., 5 л. ссылки. Срок отбывал в Пермских лагерях. Осв. 2.02.87 по помилованию.
|статус=отредактирован пользователем
}}

[[Категория:Жертвы политического террора в СССР (База данных)]]
[[Категория:НИПЦ Мемориал (Москва)]]
[[Категория:Высланные в Пермскую область]]
[[Категория:Пермский край]]
[[Категория:Москва и Московская обл.]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==

Файл:Юра 50.jpg

2020-06-21T21:14:05Z

Ронкина Ирина: Uploaded with OlEditor.

Uploaded with OlEditor.

Хахаев Сергей Дмитриевич (1938)

2020-06-21T20:18:59Z

Ронкина Ирина:

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=С.Хах._1973.jpg
|дата рождения=1938
|место рождения=Ленинградская обл., город Ленинград
|национальность=русский
|образование=высшее, в 1960 окончил Ленинградский технологический институт.
|профессия / место работы=инженер-химик, ИНЖЕНЕР ЦНИИ ИМ.КРЫЛОВА
|место проживания=Ленинградская обл., город Ленинград
|пол=мужчина
|источники данных=БД "Жертвы политического террора в СССР"; НИПЦ "Мемориал", Москва; БД Красноярского общества "Мемориал"
|примечание=Физик-ядерщик. Отец погиб на фронте, мать Ксения Ивановна. В 1960 окончил Ленинградский технологический институт им. Ленсовета.
|дата ареста 1=12.06.1965
|обвинение 1=ст.70 ч.1 УК РСФСР, 72 УК РСФСР
|осуждение 1=26.11.1965
|осудивший орган 1=Ленинградским Горсудом
|приговор 1=ИТЛ, 7 лет; Ссылка, 3 года; 7 л., 3 г. ссылки. Срок отбывал в Дубравлаге, ссылку - в Усть-Абакане, Республика Хакассия
|статус=отредактирован пользователем
}}

[[Категория:Жертвы политического террора в СССР (База данных)]]
[[Категория:НИПЦ Мемориал (Москва)]]
[[Категория:Высланные и спецпоселенцы]]
[[Категория:Высланные в Красноярский кр.]]
[[Категория:База данных Красноярского общества "Мемориал"]]
[[Категория:Красноярский край]]
[[Категория:Москва и Московская обл.]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==

Файл:С.Хах. 1973.jpg

2020-06-21T20:15:18Z

Ронкина Ирина: Uploaded with OlEditor.

Uploaded with OlEditor.

Мошков Сергей Николаевич (1939)

2020-06-21T18:53:14Z

Ронкина Ирина:

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=27._С.М..jpg
|дата рождения=1939
|место рождения=Ленинградская обл., Оредежский р-н, дер. Надбелье
|национальность=русский
|образование=Н/высшее.
|профессия / место работы=студент 4 курса биолого–почвенного факультета университета
|место проживания=Ленинград
|пол=мужчина
|источники данных=БД "Жертвы политического террора в СССР"; НИПЦ "Мемориал", Москва
|дата ареста 1=12.06.1965
|обвинение 1=ст.70 ч.1 УК РСФСР, 72 УК РСФСР
|осуждение 1=26.11.1965
|осудивший орган 1=Ленинградским Горсудом
|приговор 1=4 г. Срок отбывал в Дубравлаге.
|статус=отредактирован пользователем
}}

[[Категория:Жертвы политического террора в СССР (База данных)]]
[[Категория:НИПЦ Мемориал (Москва)]]
[[Категория:Москва и Московская обл.]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==

Файл:27. С.М..jpg

2020-06-21T18:53:05Z

Ронкина Ирина: Uploaded with OlEditor.

Uploaded with OlEditor.

Гаенко Владимир Николаевич (1937)

2020-06-21T18:52:08Z

Ронкина Ирина:

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=43._В.Г..jpg
|дата рождения=1937
|место рождения=Новгородская обл., Крестецкий р-н, с. Переезд
|национальность=русский
|образование=Высшее, в 1960 окончил Ленинградский технологический институт
|профессия / место работы=инженер химик-технолог, АСПИРАНТ ТЕХНОЛОГИЧЕСКОГО ин-та ИМ.ЛЕНСОВЕТА
|место проживания=Ленинград
|пол=мужчина
|партийность=чл. ВЛКСМ
|источники данных=БД "Жертвы политического террора в СССР"; НИПЦ "Мемориал", Москва
|дата ареста 1=12.06.1965
|обвинение 1=ст.70 ч.1 УК РСФСР, 72 УК РСФСР
|осуждение 1=26.11.1965
|осудивший орган 1=Ленинградским Горсудом
|приговор 1=4 г. Срок отбывал в Дубравлаге
|статус=отредактирован пользователем
}}

[[Категория:Жертвы политического террора в СССР (База данных)]]
[[Категория:НИПЦ Мемориал (Москва)]]
[[Категория:Москва и Московская обл.]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==

Файл:43. В.Г..jpg

2020-06-21T18:51:55Z

Ронкина Ирина: Uploaded with OlEditor.

Uploaded with OlEditor.

Иофе Вениамин Викторович (1938)

2020-06-21T18:51:01Z

Ронкина Ирина:

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=10._В.И..jpg
|подпись к фотографии=1968 г.
|дата рождения=1938
|место рождения=Башк. АССР, Уфа
|национальность=русский
|образование=Высшее, в 1962 окончил Ленинградский технологический институт
|профессия / место работы=Инженер-технолог, АСПИРАНТ ВНИИ СИНТЕТИЧЕСКОГО КАУЧУКА
|место проживания=Ленинград
|пол=мужчина
|источники данных=БД "Жертвы политического террора в СССР"; НИПЦ "Мемориал", Москва
|дата ареста 1=12.06.1965
|обвинение 1=ст.70 ч.1 УК РСФСР, 72 УК РСФСР
|осуждение 1=26.11.1965
|осудивший орган 1=Ленинградским Горсудом
|приговор 1=3 г. Срок отбывал в Дубравлаге
|статус=отредактирован пользователем
}}

[[Категория:Жертвы политического террора в СССР (База данных)]]
[[Категория:НИПЦ Мемориал (Москва)]]
[[Категория:Москва и Московская обл.]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==

Файл:10. В.И..jpg

2020-06-21T18:50:40Z

Ронкина Ирина: Uploaded with OlEditor.

Uploaded with OlEditor.

Смолкин Валерий Мануилович (1940)

2020-06-21T18:50:02Z

Ронкина Ирина:

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=61._В.С..jpg
|подпись к фотографии=1968 г.
|дата рождения=1940
|место рождения=БССР, Минск
|национальность=еврей
|образование=Высшее, в 1962 окончил Ленинградский технологический институт
|профессия / место работы=инженер-химик, младший научный сотрудник ВНИИ синтетического каучука
|место проживания=Ленинград
|пол=мужчина
|источники данных=БД "Жертвы политического террора в СССР"; НИПЦ "Мемориал", Москва
|дата ареста 1=12.06.1965
|обвинение 1=ст.70 ч.1 УК РСФСР, 72 УК РСФСР
|осуждение 1=26.11.1965
|осудивший орган 1=Ленинградским Горсудом
|приговор 1=3 г. Срок отбывал в Дубравлаге
|статус=отредактирован пользователем
}}

[[Категория:Жертвы политического террора в СССР (База данных)]]
[[Категория:НИПЦ Мемориал (Москва)]]
[[Категория:Москва и Московская обл.]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==

Файл:61. В.С..jpg

2020-06-21T18:49:26Z

Ронкина Ирина: Uploaded with OlEditor.

Uploaded with OlEditor.

Ронкин Валерий Ефимович (1936)

2020-06-21T18:39:10Z

Ронкина Ирина:

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=75._1975,_12_июня,_В.Р._.jpg
|подпись к фотографии=12 июня 1975 г. Ленинград
|дата рождения=1936
|место рождения=Ленинград
|национальность=еврей
|образование=высшее, в 1959 окончил Ленинградский технологический институт
|профессия / место работы=Инженер-технолог, НАЧ. УСТАНОВКИ ВНИИ СИНТЕТИЧЕСКОГО КАУЧУКА
|пол=мужчина
|источники данных=БД "Жертвы политического террора в СССР"; НИПЦ "Мемориал", Москва
|дата ареста 1=12.06.1965
|обвинение 1=ст.70 ч.1 УК РСФСР, 72 УК РСФСР
|осуждение 1=26.11.1965
|осудивший орган 1=Ленинградским Горсудом
|приговор 1=7 л., 3 г. ссылки. Срок отбывал в Дубравлаге и Владимирской тюрьме, ссылку - в Коми АССР.
|статус=отредактирован пользователем
}}

[[Категория:Жертвы политического террора в СССР (База данных)]]
[[Категория:НИПЦ Мемориал (Москва)]]
[[Категория:Высланные и спецпоселенцы]]
[[Категория:Высланные в Коми АССР]]
[[Категория:Коми]]
[[Категория:Москва и Московская обл.]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==

Файл:75. 1975, 12 июня, В.Р. .jpg

2020-06-21T18:37:54Z

Ронкина Ирина: Uploaded with OlEditor.

Uploaded with OlEditor.

Зеликсон Борис Малкиэлевич (1935)

2020-06-21T18:25:19Z

Ронкина Ирина:

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=Img180._Б.З._1968-69.jpg
|подпись к фотографии=1968 г. после освобождения
|дата рождения=1935
|место рождения=Ленинград
|национальность=еврей
|образование=Высшее, окончил Ленинградский технологический институт.
|профессия / место работы=механик, руководитель группы во ВНИИ синтетического каучука
|пол=мужчина
|источники данных=БД "Жертвы политического террора в СССР"; НИПЦ "Мемориал", Москва
|дата ареста 1=07.08.1965
|обвинение 1=ст.70 ч.1 УК РСФСР
|осуждение 1=26.11.1965
|осудивший орган 1=Ленинградским Горсудом
|приговор 1=3 г. Срок отбывал в Дубравлаге
|статус=отредактирован пользователем
}}

[[Категория:Жертвы политического террора в СССР (База данных)]]
[[Категория:НИПЦ Мемориал (Москва)]]
[[Категория:Москва и Московская обл.]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==

Файл:Img180. Б.З. 1968-69.jpg

2020-06-21T18:24:07Z

Ронкина Ирина: Uploaded with OlEditor.

Uploaded with OlEditor.

Чикатуева Валерия Иннокентьевна (1938)

2020-06-21T18:22:10Z

Ронкина Ирина:

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=Валя_Ч._авг._1968_Саратов_001.jpg
|подпись к фотографии=1968 г. 7 августа, возвращение из лагеря (вместе с кошкой)
|дата рождения=09.1938
|место рождения=Саратов
|национальность=русская
|образование=высшее, окончила Саратовский университет
|профессия / место работы=инженер-химик, ИНЖЕНЕР экпериментального участка при цехе №3 П/Я 1
|место проживания=Ленинградская обл., Всеволожский р-н, пос. Им.Морозова
|пол=женщина
|источники данных=БД "Жертвы политического террора в СССР"; НИПЦ "Мемориал", Москва
|дата ареста 1=07.08.1965
|обвинение 1=ст.70 ч.1 УК РСФСР, 72 УК РСФСР
|осуждение 1=26.11.1965
|осудивший орган 1=Ленинградским Горсудом
|приговор 1=3 г. Срок отбывала в Дубравлаге
|статус=отредактирован пользователем
}}

[[Категория:Жертвы политического террора в СССР (База данных)]]
[[Категория:НИПЦ Мемориал (Москва)]]
[[Категория:Москва и Московская обл.]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==

Файл:Валя Ч. авг. 1968 Саратов 001.jpg

2020-06-21T18:19:57Z

Ронкина Ирина: Uploaded with OlEditor.

Uploaded with OlEditor.

Климанова Людмила Васильевна (1939)

2020-06-21T18:18:16Z

Ронкина Ирина:

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=Климанова Людмила Васильевна (1939).jpg
|подпись к фотографии=1968 г.
|дата рождения=12.1939
|место рождения=Ленинград
|национальность=русская
|образование=высшее
|профессия / место работы=инженер-химик, младший научный сотрудник в/ч 61469
|место проживания=Саратовская обл., пос. Шиханы
|пол=женщина
|источники данных=БД "Жертвы политического террора в СССР"; НИПЦ "Мемориал", Москва
|дата ареста 1=20.06.1965
|обвинение 1=ст.70 ч.1 УК РСФСР, 72 УК РСФСР
|осуждение 1=26.11.1965
|осудивший орган 1=Ленинградским Горсудом
|приговор 1=2 г. Срок отбывала в Дубравлаге.
|статус=отредактирован пользователем
}}

[[Категория:Жертвы политического террора в СССР (База данных)]]
[[Категория:НИПЦ Мемориал (Москва)]]
[[Категория:Москва и Московская обл.]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==

Файл:Климанова Людмила Васильевна (1939).jpg

2020-06-21T18:09:36Z

Ронкина Ирина: Uploaded with OlEditor.

Uploaded with OlEditor.

Симонсон Сергей Карлович (1917)

2020-06-19T20:50:08Z

Ронкина Ирина: /* Биография */

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=Img361.jpg
|дата рождения=1917
|национальность=финн
|образование=среднее
|профессия / место работы=музыкант
|пол=мужчина
|расстрел=15.03.1942
|место смерти=Норильск
|источники данных=БД Красноярского общества "Мемориал"
|примечание=Род. в 1917 в с. Волховское Красногвардейского р-на Ленинградской обл. Финн по документам, со слов русский, образование среднее, по профессии музыкант. Отец Симансон Карл Матвеевич. Род. 1889 в г. Витури, умер в 1934. Кулагина Пелагея Филипповна, умерла в 1921. Сестра Симансон Людмила Карловна1921 г.р., прож. в г. Ленинграде ул. Ново-Сивховская 6 кв 23. Смирновы Ксения Михайловна и Зинаида Степановна сведений нет
|дата ареста 1=08.02.1940
|осудивший орган 1=Военный Трибунал
|статья 1=58-10
|приговор 1=ВМН (расстрел), приговор изменен на 15 лет ИТЛ
|место отбывания 1=Норильлаг
|дата ареста 2=22.07.1941
|осудивший орган 2=Окружной суд Таймырского НО
|статья 2=58-10 ч. 2
|приговор 2=ВМН (расстрел)
|дата реабилитации 2=20.03.1996
|реабилитирующий орган 2=Военный прокурор Ленинградского ВО
|статус=отредактирован пользователем
}}

[[Категория:База данных Красноярского общества "Мемориал"]]
[[Категория:Открытый список]]
[[Категория:Красноярский край]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==
СЕРГЕЙ СИМОНСОН (Расстрелян 15.03.1942)
(Большая часть этой главы написана на основании архивных данных.)

Симонсон Сергей Карлович родился в селе Редко-Кузьминском Красногвардейского р-на Ленинградской обл. (это рядом с Детским селом Петроградской губ., Волхонское шоссе) в 1917 г.

Отец Симонсон Карл Матвеевич, 1889 г.р., по национальности финн со ст. Александровка Московской ж. д. Мать Кулемина Полина Филипповна, ориентировочно 1889 г.р., единственная дочь Кулеминой (Смирновой) Стефаниды Михайловны, 1860 г.р., старшей сестры моей бабушки. Стефанида (Стеша) в 14 лет уехала из деревни в Москву к тетке Пелагее. Тетка в девушках жила у князя белой кухаркой (поварихой), имела от князя аттестат, удостоверяющий ее искусство (висел на стене в рамке, и она любила его демонстрировать). Стеша же устроилась в школу: топить печи, убирать, носить дрова, - работа была тяжелая. Замуж вышла лет в 25-26 в Москве за Кулемина Филиппа Климовича. Они переехали в С-Петербург к дяде Стефаниды Григорию, который сулил Филиппу «золотые горы». В Петербурге Филипп менял много мест работы в поисках большого заработка. Сначала он работал «у немца» в магазине на Итальянской, показывал товар, затем истопником, а потом машинистом на Путиловском заводе, сочувствовал революции. Поселилась семья у Нарвских ворот на Новосивковской улице. У Стеши родилась единственная дочь Полина. Девочка была очень болезненная, поэтому долгое время росла у родных в деревне в Калужской губернии. Но болезнь не мешала ей быть веселой хохотушкой. В 12 лет (1901 г.) Полина приехала из деревни в Питер, выучилась на портниху. Финка Каролина взялась лечить Полину, это ей удалось. Каролина была молочницей со ст. Александровка (Московская ж. д.). Она же и сосватала Полине своего старшего сына Карла Матвеевича Симонсона, работавшего телеграфистом в Александровке . У Карла с Полиной родилось двое детей – в 1917 г. – Сергей, а в 1921 г. Людмила. Полина после вторых родов заболела горячкой, и через 1,5 месяца умерла, оставив новорожденную дочку и 4-х летнего сына. Полине было всего 32 года. Их семья жила на Петроградской стороне в угловом доме около Зоологического сада. После смерти Полины заботу о детях сначала взяла на себя бабушка Стеша. Карл вскоре женился вторично на вдове Эмили Абрамовне Козел, эстонке или латышке. У Эмили своих детей не было, к детям Карла она относилась, как к своим родным. Но и она скоро скончалась и детей забрала к себе бабушка Стеша. Дети росли в доме у Нарвских ворот, а когда один за другим умерли их бабушка и дедушка (1928-29 гг.), то заботу о них взяла на себя моя бабушка Ксеня. Когда Сергею исполнилось 15 лет, отец отдал его в военное училище на музыкальное отделение. У Сергея был очень хороший слух, он играл на многих народных инструментах. Карл Матвеевич умер в 1934 году.
[[File: Сергей Симонсон.jpg|400px|Симонсон Сергей, 16 лет]]
Сергей после окончания училища состоит в военном оркестре при Ленинградской Филармонии. В 1940 году он должен был ехать с Филармонией в Москву и на Дальний Восток для обслуживания частей РККА, но 17.11.39 г. был призван в Финскую Народную Армию, сформированную для поддержки марионеточного правительства Куусинена, назначенного в Москве. Сергей был очень недоволен таким поворотом судьбы. Он теперь боец 1-го Стрелкового корпуса ФНА . Перед принятием присяги он сомневался, как он, гражданин СССР, должен принимать присягу в ФНА Финскому правительству. Он знал, что О. Куусинен в последнее время в Финляндии не жил, а приехал из Москвы, и формально выборов Финского Правительства не было. Об этом он говорил другим бойцам. Когда писали приветственное письмо т. Сталину от имени финского народа, Сергей подал реплику, что в Териоках нет ни одного финна. Это все предъявлялось Сергею, когда рассматривалось его дело Военным Трибуналом 1-го Стрелкового корпуса ФНА в г. Териоки (Зеленогорск).

Он был арестован 8 февраля 1940 года и обвинен в контрреволюционной агитации, обвинительное заключение получил 21 февраля, а 22 февраля было судебное заседание. Против него дали показания 5 свидетелей. Симонсон С.К. виновным себя признал частично: «…Я был вообще недоволен с постановкой учебы и работы в нашей части…, но не думал тогда, что эти вещи могут меня привести к контрреволюции»

22 февраля Военный Трибунал приговорил:

«Симонсона Сергея Карловича подвергнуть высшей мере наказания, - РАССТРЕЛЯТЬ, с конфискацией лично принадлежащего ему имущества. Приговор окончательный и обжалованью не подлежит»

Но в ответ на ходатайство Симонсона С. К. и протест прокурора выходит новое решение от имени Народного Правительства Финляндской Демократической республики (конец февраля 1940 г.): «В отношении осужденного Симонсона С.К. приговор «Расстрелять» отменить, заменив высшую меру наказания 15-ти годами тюремного заключения»

По делу видно, что Сергей был действительно недисциплинированным бойцом и высказывал вслух свое недовольство, на него кричали, и он, будучи вспыльчивым, отвечал своим командирам, не задумываясь о последствиях. В нашей семейной легенде о судьбе Сергея говорилось, что он сел за то, что обозвал офицера дундуком. В деле есть заявление сестры Симонсон Людмилы Карловны с просьбой о свидании, неизвестно, было ли оно дано. Моя бабушка Смирнова К. М. каким-то образом узнала, что Сергей отправлен на Орловскую пересылку, и она поехала в Орел, чтобы передать передачу и попытаться его увидеть (очевидно, в Ленинграде свидания не получила и передачу передать не смогла). Поездка оказалась неудачной, когда она приехала в Орел, Сергей уже был оттуда отправлен, а куда, было неизвестно. Писем от него не приходило, и о его судьбе родные ничего не знали. В начале 90-х т. Люда пыталась выяснить судьбу Сергея через СПб Мемориал, но тогда не смогли добраться до архивов.

Только в 2009 г. по запросу СПб НИЦ Мемориала был получен ответ о судьбе Симонсона С. К. Он был направлен отбывать свой срок в Норильлаге. В 1941 г. 24.01 Норильлагом получено Определение Военной Коллегии Верховного суда СССР за № 1-6717, которым преступление Симонсона нужно квалифицировать по ст. 58-10 ч. II-УК РСФСР (в связи с действием на территории Карело-Финской ССР УК РСФСР) и срок наказания определен в ДЕСЯТЬ лет (это был рассмотрен кассационный протест Председателя Верховного Суда СССР).

В Норильлаге Сергей работал на руднике им. Морозова рабочим. Началась ВОВ, очевидно, проводилась зачистка среди заключенных и повторным репрессиям в первую очередь подвергались лица немецкой, финской национальностей. Сергей был не воздержан на язык и скорее всего он действительно высказывал те мысли, что показали свидетели. Он был арестован 22 июля 1941 г. и помещен в следственный изолятор Опер. Отд. Норильского НКВД. 30 октября 1941 года состоялась Выездная Сессия Таймырского Окружного суда в пос. Норильск. Его обвинили в том, что он вел среди заключенных «антисоветскую пораженческую агитацию. Так 25-26 июня 1941 года он говорил, что Германская армия сильнее Красной Армии, техника у нее тоже лучше, поэтому Красная Армия будет разбита. Из приговора: «Касаясь вопроса военных действий в 1940 г. с Финляндией, подсудимый Симонсон, возводя клевету на советскую печать, сказал: «Еще во время войны с Финляндией Красная Армия несла большие потери, а советские газеты врали и уменьшали потери, и теперь пишут неправду». Эти факты подтверждены свидетелями – заключенными, работавшими вместе с Сергеем.

Суд приговорил Симонсона С.К. на основании ст. 58-10, ч. II УК РСФСР к высшей мере наказания - расстрелу. Сергей подавал на кассацию, и вот в деле приложена справка.

СПРАВКА СОВ. СЕКРЕТНО
На основании телеграммы № 13747 от 15 февраля 1942 года из НКВД СССР за подписью тов. Герцовского - приговор в отношении осужденного к ВМН (Симонсона С.К.) утвержден и подлежит исполнению.
ВЕРНО: ЗАМ. НАЧ. 1 СПЕЦОТДЕЛА УНКВД КК
ЛЕЙТЕНАНТ ГОСУД. БЕЗОПАСНОСТИ (БИРЮКОВ)
Красноярск
А далее в деле краткая запись от руки: «Осужден Таймырским окрсудом 30.10.41 по ст. 58-10 ч. II к ВМН
Приговор исполнен 15.03.42
<gallery>
File:ph18 Симонсон Сергей Карлович, 23 июня 1938 года (на память уважаемой сестренке от братишки - сестре Зине Смирновой).jpg
File:Ответ ГУВД по Красноярскому краю. л. 2, обв. зак..jpg
File:Ответ ГУВД по Красноярскому краю. л. 3, обв. зак..jpg
File:Справка ФСБ о Симансоне С.К..jpg
</gallery>

В мае 1966 года в УКГБ по Красноярскому краю проводилась проверка следственных дел, есть запрос, но только 20 марта 1996 года в деле Симонсона С. К. появилась запись: «На Симонсона Сергея Карловича распространяется действие ст. 3, ст. 5 Закона РСФСР «Закона о реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года».

Файл:Ответ ГУВД по Красноярскому краю. л. 3, обв. зак..jpg

2020-06-19T20:49:31Z

Ронкина Ирина: Ронкина Ирина загрузил новую версию Файл:Ответ ГУВД по Красноярскому краю. л. 3, обв. зак..jpg

MsUpload

Файл:Справка ФСБ о Симансоне С.К..jpg

2020-06-19T20:49:31Z

Ронкина Ирина: Ронкина Ирина загрузил новую версию Файл:Справка ФСБ о Симансоне С.К..jpg

MsUpload

Файл:Ph18 Симонсон Сергей Карлович, 23 июня 1938 года (на память уважаемой сестренке от братишки - сестре Зине Смирновой).jpg

2020-06-19T20:49:30Z

Ронкина Ирина: Ронкина Ирина загрузил новую версию [[Файл:Ph18 Симонсон Сергей Карлович, 23 июня 1938 года (на память уважаемой сестренке от братишки - сестре…

MsUpload

Файл:Ответ ГУВД по Красноярскому краю. л. 2, обв. зак..jpg

2020-06-19T20:49:30Z

Ронкина Ирина: Ронкина Ирина загрузил новую версию Файл:Ответ ГУВД по Красноярскому краю. л. 2, обв. зак..jpg

MsUpload

Симонсон Сергей Карлович (1917)

2020-06-19T20:44:48Z

Ронкина Ирина: /* Биография */

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=Img361.jpg
|дата рождения=1917
|национальность=финн
|образование=среднее
|профессия / место работы=музыкант
|пол=мужчина
|расстрел=15.03.1942
|место смерти=Норильск
|источники данных=БД Красноярского общества "Мемориал"
|примечание=Род. в 1917 в с. Волховское Красногвардейского р-на Ленинградской обл. Финн по документам, со слов русский, образование среднее, по профессии музыкант. Отец Симансон Карл Матвеевич. Род. 1889 в г. Витури, умер в 1934. Кулагина Пелагея Филипповна, умерла в 1921. Сестра Симансон Людмила Карловна1921 г.р., прож. в г. Ленинграде ул. Ново-Сивховская 6 кв 23. Смирновы Ксения Михайловна и Зинаида Степановна сведений нет
|дата ареста 1=08.02.1940
|осудивший орган 1=Военный Трибунал
|статья 1=58-10
|приговор 1=ВМН (расстрел), приговор изменен на 15 лет ИТЛ
|место отбывания 1=Норильлаг
|дата ареста 2=22.07.1941
|осудивший орган 2=Окружной суд Таймырского НО
|статья 2=58-10 ч. 2
|приговор 2=ВМН (расстрел)
|дата реабилитации 2=20.03.1996
|реабилитирующий орган 2=Военный прокурор Ленинградского ВО
|статус=отредактирован пользователем
}}

[[Категория:База данных Красноярского общества "Мемориал"]]
[[Категория:Открытый список]]
[[Категория:Красноярский край]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==
СЕРГЕЙ СИМОНСОН (Расстрелян 15.03.1942)
(Большая часть этой главы написана на основании архивных данных.)

Симонсон Сергей Карлович родился в селе Редко-Кузьминском Красногвардейского р-на Ленинградской обл. (это рядом с Детским селом Петроградской губ., Волхонское шоссе) в 1917 г.

Отец Симонсон Карл Матвеевич, 1889 г.р., по национальности финн со ст. Александровка Московской ж. д. Мать Кулемина Полина Филипповна, ориентировочно 1889 г.р., единственная дочь Кулеминой (Смирновой) Стефаниды Михайловны, 1860 г.р., старшей сестры моей бабушки. Стефанида (Стеша) в 14 лет уехала из деревни в Москву к тетке Пелагее. Тетка в девушках жила у князя белой кухаркой (поварихой), имела от князя аттестат, удостоверяющий ее искусство (висел на стене в рамке, и она любила его демонстрировать). Стеша же устроилась в школу: топить печи, убирать, носить дрова, - работа была тяжелая. Замуж вышла лет в 25-26 в Москве за Кулемина Филиппа Климовича. Они переехали в С-Петербург к дяде Стефаниды Григорию, который сулил Филиппу «золотые горы». В Петербурге Филипп менял много мест работы в поисках большого заработка. Сначала он работал «у немца» в магазине на Итальянской, показывал товар, затем истопником, а потом машинистом на Путиловском заводе, сочувствовал революции. Поселилась семья у Нарвских ворот на Новосивковской улице. У Стеши родилась единственная дочь Полина. Девочка была очень болезненная, поэтому долгое время росла у родных в деревне в Калужской губернии. Но болезнь не мешала ей быть веселой хохотушкой. В 12 лет (1901 г.) Полина приехала из деревни в Питер, выучилась на портниху. Финка Каролина взялась лечить Полину, это ей удалось. Каролина была молочницей со ст. Александровка (Московская ж. д.). Она же и сосватала Полине своего старшего сына Карла Матвеевича Симонсона, работавшего телеграфистом в Александровке . У Карла с Полиной родилось двое детей – в 1917 г. – Сергей, а в 1921 г. Людмила. Полина после вторых родов заболела горячкой, и через 1,5 месяца умерла, оставив новорожденную дочку и 4-х летнего сына. Полине было всего 32 года. Их семья жила на Петроградской стороне в угловом доме около Зоологического сада. После смерти Полины заботу о детях сначала взяла на себя бабушка Стеша. Карл вскоре женился вторично на вдове Эмили Абрамовне Козел, эстонке или латышке. У Эмили своих детей не было, к детям Карла она относилась, как к своим родным. Но и она скоро скончалась и детей забрала к себе бабушка Стеша. Дети росли в доме у Нарвских ворот, а когда один за другим умерли их бабушка и дедушка (1928-29 гг.), то заботу о них взяла на себя моя бабушка Ксеня. Когда Сергею исполнилось 15 лет, отец отдал его в военное училище на музыкальное отделение. У Сергея был очень хороший слух, он играл на многих народных инструментах. Карл Матвеевич умер в 1934 году.
[[File: Сергей Симонсон.jpg|400px|Симонсон Сергей, 16 лет]]
Сергей после окончания училища состоит в военном оркестре при Ленинградской Филармонии. В 1940 году он должен был ехать с Филармонией в Москву и на Дальний Восток для обслуживания частей РККА, но 17.11.39 г. был призван в Финскую Народную Армию, сформированную для поддержки марионеточного правительства Куусинена, назначенного в Москве. Сергей был очень недоволен таким поворотом судьбы. Он теперь боец 1-го Стрелкового корпуса ФНА . Перед принятием присяги он сомневался, как он, гражданин СССР, должен принимать присягу в ФНА Финскому правительству. Он знал, что О. Куусинен в последнее время в Финляндии не жил, а приехал из Москвы, и формально выборов Финского Правительства не было. Об этом он говорил другим бойцам. Когда писали приветственное письмо т. Сталину от имени финского народа, Сергей подал реплику, что в Териоках нет ни одного финна. Это все предъявлялось Сергею, когда рассматривалось его дело Военным Трибуналом 1-го Стрелкового корпуса ФНА в г. Териоки (Зеленогорск).

Он был арестован 8 февраля 1940 года и обвинен в контрреволюционной агитации, обвинительное заключение получил 21 февраля, а 22 февраля было судебное заседание. Против него дали показания 5 свидетелей. Симонсон С.К. виновным себя признал частично: «…Я был вообще недоволен с постановкой учебы и работы в нашей части…, но не думал тогда, что эти вещи могут меня привести к контрреволюции»

22 февраля Военный Трибунал приговорил:

«Симонсона Сергея Карловича подвергнуть высшей мере наказания, - РАССТРЕЛЯТЬ, с конфискацией лично принадлежащего ему имущества. Приговор окончательный и обжалованью не подлежит»

Но в ответ на ходатайство Симонсона С. К. и протест прокурора выходит новое решение от имени Народного Правительства Финляндской Демократической республики (конец февраля 1940 г.): «В отношении осужденного Симонсона С.К. приговор «Расстрелять» отменить, заменив высшую меру наказания 15-ти годами тюремного заключения»

По делу видно, что Сергей был действительно недисциплинированным бойцом и высказывал вслух свое недовольство, на него кричали, и он, будучи вспыльчивым, отвечал своим командирам, не задумываясь о последствиях. В нашей семейной легенде о судьбе Сергея говорилось, что он сел за то, что обозвал офицера дундуком. В деле есть заявление сестры Симонсон Людмилы Карловны с просьбой о свидании, неизвестно, было ли оно дано. Моя бабушка Смирнова К. М. каким-то образом узнала, что Сергей отправлен на Орловскую пересылку, и она поехала в Орел, чтобы передать передачу и попытаться его увидеть (очевидно, в Ленинграде свидания не получила и передачу передать не смогла). Поездка оказалась неудачной, когда она приехала в Орел, Сергей уже был оттуда отправлен, а куда, было неизвестно. Писем от него не приходило, и о его судьбе родные ничего не знали. В начале 90-х т. Люда пыталась выяснить судьбу Сергея через СПб Мемориал, но тогда не смогли добраться до архивов.

Только в 2009 г. по запросу СПб НИЦ Мемориала был получен ответ о судьбе Симонсона С. К. Он был направлен отбывать свой срок в Норильлаге. В 1941 г. 24.01 Норильлагом получено Определение Военной Коллегии Верховного суда СССР за № 1-6717, которым преступление Симонсона нужно квалифицировать по ст. 58-10 ч. II-УК РСФСР (в связи с действием на территории Карело-Финской ССР УК РСФСР) и срок наказания определен в ДЕСЯТЬ лет (это был рассмотрен кассационный протест Председателя Верховного Суда СССР).

В Норильлаге Сергей работал на руднике им. Морозова рабочим. Началась ВОВ, очевидно, проводилась зачистка среди заключенных и повторным репрессиям в первую очередь подвергались лица немецкой, финской национальностей. Сергей был не воздержан на язык и скорее всего он действительно высказывал те мысли, что показали свидетели. Он был арестован 22 июля 1941 г. и помещен в следственный изолятор Опер. Отд. Норильского НКВД. 30 октября 1941 года состоялась Выездная Сессия Таймырского Окружного суда в пос. Норильск. Его обвинили в том, что он вел среди заключенных «антисоветскую пораженческую агитацию. Так 25-26 июня 1941 года он говорил, что Германская армия сильнее Красной Армии, техника у нее тоже лучше, поэтому Красная Армия будет разбита. Из приговора: «Касаясь вопроса военных действий в 1940 г. с Финляндией, подсудимый Симонсон, возводя клевету на советскую печать, сказал: «Еще во время войны с Финляндией Красная Армия несла большие потери, а советские газеты врали и уменьшали потери, и теперь пишут неправду». Эти факты подтверждены свидетелями – заключенными, работавшими вместе с Сергеем.

Суд приговорил Симонсона С.К. на основании ст. 58-10, ч. II УК РСФСР к высшей мере наказания - расстрелу. Сергей подавал на кассацию, и вот в деле приложена справка.

СПРАВКА СОВ. СЕКРЕТНО
На основании телеграммы № 13747 от 15 февраля 1942 года из НКВД СССР за подписью тов. Герцовского - приговор в отношении осужденного к ВМН (Симонсона С.К.) утвержден и подлежит исполнению.
ВЕРНО: ЗАМ. НАЧ. 1 СПЕЦОТДЕЛА УНКВД КК
ЛЕЙТЕНАНТ ГОСУД. БЕЗОПАСНОСТИ (БИРЮКОВ)
Красноярск
А далее в деле краткая запись от руки: «Осужден Таймырским окрсудом 30.10.41 по ст. 58-10 ч. II к ВМН
Приговор исполнен 15.03.42

В мае 1966 года в УКГБ по Красноярскому краю проводилась проверка следственных дел, есть запрос, но только 20 марта 1996 года в деле Симонсона С. К. появилась запись: «На Симонсона Сергея Карловича распространяется действие ст. 3, ст. 5 Закона РСФСР «Закона о реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года».

Симонсон Сергей Карлович (1917)

2020-06-19T20:37:43Z

Ронкина Ирина: /* Биография */

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=Img361.jpg
|дата рождения=1917
|национальность=финн
|образование=среднее
|профессия / место работы=музыкант
|пол=мужчина
|расстрел=15.03.1942
|место смерти=Норильск
|источники данных=БД Красноярского общества "Мемориал"
|примечание=Род. в 1917 в с. Волховское Красногвардейского р-на Ленинградской обл. Финн по документам, со слов русский, образование среднее, по профессии музыкант. Отец Симансон Карл Матвеевич. Род. 1889 в г. Витури, умер в 1934. Кулагина Пелагея Филипповна, умерла в 1921. Сестра Симансон Людмила Карловна1921 г.р., прож. в г. Ленинграде ул. Ново-Сивховская 6 кв 23. Смирновы Ксения Михайловна и Зинаида Степановна сведений нет
|дата ареста 1=08.02.1940
|осудивший орган 1=Военный Трибунал
|статья 1=58-10
|приговор 1=ВМН (расстрел), приговор изменен на 15 лет ИТЛ
|место отбывания 1=Норильлаг
|дата ареста 2=22.07.1941
|осудивший орган 2=Окружной суд Таймырского НО
|статья 2=58-10 ч. 2
|приговор 2=ВМН (расстрел)
|дата реабилитации 2=20.03.1996
|реабилитирующий орган 2=Военный прокурор Ленинградского ВО
|статус=отредактирован пользователем
}}

[[Категория:База данных Красноярского общества "Мемориал"]]
[[Категория:Открытый список]]
[[Категория:Красноярский край]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==
СЕРГЕЙ СИМОНСОН (Расстрелян 15.03.1942)
(Большая часть этой главы написана на основании архивных данных.)

Симонсон Сергей Карлович родился в селе Редко-Кузьминском Красногвардейского р-на Ленинградской обл. (это рядом с Детским селом Петроградской губ., Волхонское шоссе) в 1917 г.

Отец Симонсон Карл Матвеевич, 1889 г.р., по национальности финн со ст. Александровка Московской ж. д. Мать Кулемина Полина Филипповна, ориентировочно 1889 г.р., единственная дочь Кулеминой (Смирновой) Стефаниды Михайловны, 1860 г.р., старшей сестры моей бабушки. Стефанида (Стеша) в 14 лет уехала из деревни в Москву к тетке Пелагее. Тетка в девушках жила у князя белой кухаркой (поварихой), имела от князя аттестат, удостоверяющий ее искусство (висел на стене в рамке, и она любила его демонстрировать). Стеша же устроилась в школу: топить печи, убирать, носить дрова, - работа была тяжелая. Замуж вышла лет в 25-26 в Москве за Кулемина Филиппа Климовича. Они переехали в С-Петербург к дяде Стефаниды Григорию, который сулил Филиппу «золотые горы». В Петербурге Филипп менял много мест работы в поисках большого заработка. Сначала он работал «у немца» в магазине на Итальянской, показывал товар, затем истопником, а потом машинистом на Путиловском заводе, сочувствовал революции. Поселилась семья у Нарвских ворот на Новосивковской улице. У Стеши родилась единственная дочь Полина. Девочка была очень болезненная, поэтому долгое время росла у родных в деревне в Калужской губернии. Но болезнь не мешала ей быть веселой хохотушкой. В 12 лет (1901 г.) Полина приехала из деревни в Питер, выучилась на портниху. Финка Каролина взялась лечить Полину, это ей удалось. Каролина была молочницей со ст. Александровка (Московская ж. д.). Она же и сосватала Полине своего старшего сына Карла Матвеевича Симонсона, работавшего телеграфистом в Александровке . У Карла с Полиной родилось двое детей – в 1917 г. – Сергей, а в 1921 г. Людмила. Полина после вторых родов заболела горячкой, и через 1,5 месяца умерла, оставив новорожденную дочку и 4-х летнего сына. Полине было всего 32 года. Их семья жила на Петроградской стороне в угловом доме около Зоологического сада. После смерти Полины заботу о детях сначала взяла на себя бабушка Стеша. Карл вскоре женился вторично на вдове Эмили Абрамовне Козел, эстонке или латышке. У Эмили своих детей не было, к детям Карла она относилась, как к своим родным. Но и она скоро скончалась и детей забрала к себе бабушка Стеша. Дети росли в доме у Нарвских ворот, а когда один за другим умерли их бабушка и дедушка (1928-29 гг.), то заботу о них взяла на себя моя бабушка Ксеня. Когда Сергею исполнилось 15 лет, отец отдал его в военное училище на музыкальное отделение. У Сергея был очень хороший слух, он играл на многих народных инструментах. Карл Матвеевич умер в 1934 году.
[[File: Сергей Симонсон.jpg|400px]]|thumb|Сергей Симонсон, 16 лет
Сергей после окончания училища состоит в военном оркестре при Ленинградской Филармонии. В 1940 году он должен был ехать с Филармонией в Москву и на Дальний Восток для обслуживания частей РККА, но 17.11.39 г. был призван в Финскую Народную Армию, сформированную для поддержки марионеточного правительства Куусинена, назначенного в Москве. Сергей был очень недоволен таким поворотом судьбы. Он теперь боец 1-го Стрелкового корпуса ФНА . Перед принятием присяги он сомневался, как он, гражданин СССР, должен принимать присягу в ФНА Финскому правительству. Он знал, что О. Куусинен в последнее время в Финляндии не жил, а приехал из Москвы, и формально выборов Финского Правительства не было. Об этом он говорил другим бойцам. Когда писали приветственное письмо т. Сталину от имени финского народа, Сергей подал реплику, что в Териоках нет ни одного финна. Это все предъявлялось Сергею, когда рассматривалось его дело Военным Трибуналом 1-го Стрелкового корпуса ФНА в г. Териоки (Зеленогорск).

Он был арестован 8 февраля 1940 года и обвинен в контрреволюционной агитации, обвинительное заключение получил 21 февраля, а 22 февраля было судебное заседание. Против него дали показания 5 свидетелей. Симонсон С.К. виновным себя признал частично: «…Я был вообще недоволен с постановкой учебы и работы в нашей части…, но не думал тогда, что эти вещи могут меня привести к контрреволюции»

22 февраля Военный Трибунал приговорил:

«Симонсона Сергея Карловича подвергнуть высшей мере наказания, - РАССТРЕЛЯТЬ, с конфискацией лично принадлежащего ему имущества. Приговор окончательный и обжалованью не подлежит»

Но в ответ на ходатайство Симонсона С. К. и протест прокурора выходит новое решение от имени Народного Правительства Финляндской Демократической республики (конец февраля 1940 г.): «В отношении осужденного Симонсона С.К. приговор «Расстрелять» отменить, заменив высшую меру наказания 15-ти годами тюремного заключения»

По делу видно, что Сергей был действительно недисциплинированным бойцом и высказывал вслух свое недовольство, на него кричали, и он, будучи вспыльчивым, отвечал своим командирам, не задумываясь о последствиях. В нашей семейной легенде о судьбе Сергея говорилось, что он сел за то, что обозвал офицера дундуком. В деле есть заявление сестры Симонсон Людмилы Карловны с просьбой о свидании, неизвестно, было ли оно дано. Моя бабушка Смирнова К. М. каким-то образом узнала, что Сергей отправлен на Орловскую пересылку, и она поехала в Орел, чтобы передать передачу и попытаться его увидеть (очевидно, в Ленинграде свидания не получила и передачу передать не смогла). Поездка оказалась неудачной, когда она приехала в Орел, Сергей уже был оттуда отправлен, а куда, было неизвестно. Писем от него не приходило, и о его судьбе родные ничего не знали. В начале 90-х т. Люда пыталась выяснить судьбу Сергея через СПб Мемориал, но тогда не смогли добраться до архивов.

Только в 2009 г. по запросу СПб НИЦ Мемориала был получен ответ о судьбе Симонсона С. К. Он был направлен отбывать свой срок в Норильлаге. В 1941 г. 24.01 Норильлагом получено Определение Военной Коллегии Верховного суда СССР за № 1-6717, которым преступление Симонсона нужно квалифицировать по ст. 58-10 ч. II-УК РСФСР (в связи с действием на территории Карело-Финской ССР УК РСФСР) и срок наказания определен в ДЕСЯТЬ лет (это был рассмотрен кассационный протест Председателя Верховного Суда СССР).

В Норильлаге Сергей работал на руднике им. Морозова рабочим. Началась ВОВ, очевидно, проводилась зачистка среди заключенных и повторным репрессиям в первую очередь подвергались лица немецкой, финской национальностей. Сергей был не воздержан на язык и скорее всего он действительно высказывал те мысли, что показали свидетели. Он был арестован 22 июля 1941 г. и помещен в следственный изолятор Опер. Отд. Норильского НКВД. 30 октября 1941 года состоялась Выездная Сессия Таймырского Окружного суда в пос. Норильск. Его обвинили в том, что он вел среди заключенных «антисоветскую пораженческую агитацию. Так 25-26 июня 1941 года он говорил, что Германская армия сильнее Красной Армии, техника у нее тоже лучше, поэтому Красная Армия будет разбита. Из приговора: «Касаясь вопроса военных действий в 1940 г. с Финляндией, подсудимый Симонсон, возводя клевету на советскую печать, сказал: «Еще во время войны с Финляндией Красная Армия несла большие потери, а советские газеты врали и уменьшали потери, и теперь пишут неправду». Эти факты подтверждены свидетелями – заключенными, работавшими вместе с Сергеем.

Суд приговорил Симонсона С.К. на основании ст. 58-10, ч. II УК РСФСР к высшей мере наказания - расстрелу. Сергей подавал на кассацию, и вот в деле приложена справка.

СПРАВКА СОВ. СЕКРЕТНО
На основании телеграммы № 13747 от 15 февраля 1942 года из НКВД СССР за подписью тов. Герцовского - приговор в отношении осужденного к ВМН (Симонсона С.К.) утвержден и подлежит исполнению.
ВЕРНО: ЗАМ. НАЧ. 1 СПЕЦОТДЕЛА УНКВД КК
ЛЕЙТЕНАНТ ГОСУД. БЕЗОПАСНОСТИ (БИРЮКОВ)
Красноярск
А далее в деле краткая запись от руки: «Осужден Таймырским окрсудом 30.10.41 по ст. 58-10 ч. II к ВМН
Приговор исполнен 15.03.42

В мае 1966 года в УКГБ по Красноярскому краю проводилась проверка следственных дел, есть запрос, но только 20 марта 1996 года в деле Симонсона С. К. появилась запись: «На Симонсона Сергея Карловича распространяется действие ст. 3, ст. 5 Закона РСФСР «Закона о реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года».

Симонсон Сергей Карлович (1917)

2020-06-19T20:28:35Z

Ронкина Ирина: /* Биография */

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=Img361.jpg
|дата рождения=1917
|национальность=финн
|образование=среднее
|профессия / место работы=музыкант
|пол=мужчина
|расстрел=15.03.1942
|место смерти=Норильск
|источники данных=БД Красноярского общества "Мемориал"
|примечание=Род. в 1917 в с. Волховское Красногвардейского р-на Ленинградской обл. Финн по документам, со слов русский, образование среднее, по профессии музыкант. Отец Симансон Карл Матвеевич. Род. 1889 в г. Витури, умер в 1934. Кулагина Пелагея Филипповна, умерла в 1921. Сестра Симансон Людмила Карловна1921 г.р., прож. в г. Ленинграде ул. Ново-Сивховская 6 кв 23. Смирновы Ксения Михайловна и Зинаида Степановна сведений нет
|дата ареста 1=08.02.1940
|осудивший орган 1=Военный Трибунал
|статья 1=58-10
|приговор 1=ВМН (расстрел), приговор изменен на 15 лет ИТЛ
|место отбывания 1=Норильлаг
|дата ареста 2=22.07.1941
|осудивший орган 2=Окружной суд Таймырского НО
|статья 2=58-10 ч. 2
|приговор 2=ВМН (расстрел)
|дата реабилитации 2=20.03.1996
|реабилитирующий орган 2=Военный прокурор Ленинградского ВО
|статус=отредактирован пользователем
}}

[[Категория:База данных Красноярского общества "Мемориал"]]
[[Категория:Открытый список]]
[[Категория:Красноярский край]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==
СЕРГЕЙ СИМОНСОН (Расстрелян 15.03.1942)
(Большая часть этой главы написана на основании архивных данных.)

Симонсон Сергей Карлович родился в селе Редко-Кузьминском Красногвардейского р-на Ленинградской обл. (это рядом с Детским селом Петроградской губ., Волхонское шоссе) в 1917 г.

Отец Симонсон Карл Матвеевич, 1889 г.р., по национальности финн со ст. Александровка Московской ж. д. Мать Кулемина Полина Филипповна, ориентировочно 1889 г.р., единственная дочь Кулеминой (Смирновой) Стефаниды Михайловны, 1860 г.р., старшей сестры моей бабушки. Стефанида (Стеша) в 14 лет уехала из деревни в Москву к тетке Пелагее. Тетка в девушках жила у князя белой кухаркой (поварихой), имела от князя аттестат, удостоверяющий ее искусство (висел на стене в рамке, и она любила его демонстрировать). Стеша же устроилась в школу: топить печи, убирать, носить дрова, - работа была тяжелая. Замуж вышла лет в 25-26 в Москве за Кулемина Филиппа Климовича. Они переехали в С-Петербург к дяде Стефаниды Григорию, который сулил Филиппу «золотые горы». В Петербурге Филипп менял много мест работы в поисках большого заработка. Сначала он работал «у немца» в магазине на Итальянской, показывал товар, затем истопником, а потом машинистом на Путиловском заводе, сочувствовал революции. Поселилась семья у Нарвских ворот на Новосивковской улице. У Стеши родилась единственная дочь Полина. Девочка была очень болезненная, поэтому долгое время росла у родных в деревне в Калужской губернии. Но болезнь не мешала ей быть веселой хохотушкой. В 12 лет (1901 г.) Полина приехала из деревни в Питер, выучилась на портниху. Финка Каролина взялась лечить Полину, это ей удалось. Каролина была молочницей со ст. Александровка (Московская ж. д.). Она же и сосватала Полине своего старшего сына Карла Матвеевича Симонсона, работавшего телеграфистом в Александровке . У Карла с Полиной родилось двое детей – в 1917 г. – Сергей, а в 1921 г. Людмила. Полина после вторых родов заболела горячкой, и через 1,5 месяца умерла, оставив новорожденную дочку и 4-х летнего сына. Полине было всего 32 года. Их семья жила на Петроградской стороне в угловом доме около Зоологического сада. После смерти Полины заботу о детях сначала взяла на себя бабушка Стеша. Карл вскоре женился вторично на вдове Эмили Абрамовне Козел, эстонке или латышке. У Эмили своих детей не было, к детям Карла она относилась, как к своим родным. Но и она скоро скончалась и детей забрала к себе бабушка Стеша. Дети росли в доме у Нарвских ворот, а когда один за другим умерли их бабушка и дедушка (1928-29 гг.), то заботу о них взяла на себя моя бабушка Ксеня. Когда Сергею исполнилось 15 лет, отец отдал его в военное училище на музыкальное отделение. У Сергея был очень хороший слух, он играл на многих народных инструментах. Карл Матвеевич умер в 1934 году.
[[File: Сергей Симонсон.jpg|400px]]
Сергей после окончания училища состоит в военном оркестре при Ленинградской Филармонии. В 1940 году он должен был ехать с Филармонией в Москву и на Дальний Восток для обслуживания частей РККА, но 17.11.39 г. был призван в Финскую Народную Армию, сформированную для поддержки марионеточного правительства Куусинена, назначенного в Москве. Сергей был очень недоволен таким поворотом судьбы. Он теперь боец 1-го Стрелкового корпуса ФНА . Перед принятием присяги он сомневался, как он, гражданин СССР, должен принимать присягу в ФНА Финскому правительству. Он знал, что О. Куусинен в последнее время в Финляндии не жил, а приехал из Москвы, и формально выборов Финского Правительства не было. Об этом он говорил другим бойцам. Когда писали приветственное письмо т. Сталину от имени финского народа, Сергей подал реплику, что в Териоках нет ни одного финна. Это все предъявлялось Сергею, когда рассматривалось его дело Военным Трибуналом 1-го Стрелкового корпуса ФНА в г. Териоки (Зеленогорск).

Он был арестован 8 февраля 1940 года и обвинен в контрреволюционной агитации, обвинительное заключение получил 21 февраля, а 22 февраля было судебное заседание. Против него дали показания 5 свидетелей. Симонсон С.К. виновным себя признал частично: «…Я был вообще недоволен с постановкой учебы и работы в нашей части…, но не думал тогда, что эти вещи могут меня привести к контрреволюции»

22 февраля Военный Трибунал приговорил:

«Симонсона Сергея Карловича подвергнуть высшей мере наказания, - РАССТРЕЛЯТЬ, с конфискацией лично принадлежащего ему имущества. Приговор окончательный и обжалованью не подлежит»

Но в ответ на ходатайство Симонсона С. К. и протест прокурора выходит новое решение от имени Народного Правительства Финляндской Демократической республики (конец февраля 1940 г.): «В отношении осужденного Симонсона С.К. приговор «Расстрелять» отменить, заменив высшую меру наказания 15-ти годами тюремного заключения»

По делу видно, что Сергей был действительно недисциплинированным бойцом и высказывал вслух свое недовольство, на него кричали, и он, будучи вспыльчивым, отвечал своим командирам, не задумываясь о последствиях. В нашей семейной легенде о судьбе Сергея говорилось, что он сел за то, что обозвал офицера дундуком. В деле есть заявление сестры Симонсон Людмилы Карловны с просьбой о свидании, неизвестно, было ли оно дано. Моя бабушка Смирнова К. М. каким-то образом узнала, что Сергей отправлен на Орловскую пересылку, и она поехала в Орел, чтобы передать передачу и попытаться его увидеть (очевидно, в Ленинграде свидания не получила и передачу передать не смогла). Поездка оказалась неудачной, когда она приехала в Орел, Сергей уже был оттуда отправлен, а куда, было неизвестно. Писем от него не приходило, и о его судьбе родные ничего не знали. В начале 90-х т. Люда пыталась выяснить судьбу Сергея через СПб Мемориал, но тогда не смогли добраться до архивов.

Только в 2009 г. по запросу СПб НИЦ Мемориала был получен ответ о судьбе Симонсона С. К. Он был направлен отбывать свой срок в Норильлаге. В 1941 г. 24.01 Норильлагом получено Определение Военной Коллегии Верховного суда СССР за № 1-6717, которым преступление Симонсона нужно квалифицировать по ст. 58-10 ч. II-УК РСФСР (в связи с действием на территории Карело-Финской ССР УК РСФСР) и срок наказания определен в ДЕСЯТЬ лет (это был рассмотрен кассационный протест Председателя Верховного Суда СССР).

В Норильлаге Сергей работал на руднике им. Морозова рабочим. Началась ВОВ, очевидно, проводилась зачистка среди заключенных и повторным репрессиям в первую очередь подвергались лица немецкой, финской национальностей. Сергей был не воздержан на язык и скорее всего он действительно высказывал те мысли, что показали свидетели. Он был арестован 22 июля 1941 г. и помещен в следственный изолятор Опер. Отд. Норильского НКВД. 30 октября 1941 года состоялась Выездная Сессия Таймырского Окружного суда в пос. Норильск. Его обвинили в том, что он вел среди заключенных «антисоветскую пораженческую агитацию. Так 25-26 июня 1941 года он говорил, что Германская армия сильнее Красной Армии, техника у нее тоже лучше, поэтому Красная Армия будет разбита. Из приговора: «Касаясь вопроса военных действий в 1940 г. с Финляндией, подсудимый Симонсон, возводя клевету на советскую печать, сказал: «Еще во время войны с Финляндией Красная Армия несла большие потери, а советские газеты врали и уменьшали потери, и теперь пишут неправду». Эти факты подтверждены свидетелями – заключенными, работавшими вместе с Сергеем.

Суд приговорил Симонсона С.К. на основании ст. 58-10, ч. II УК РСФСР к высшей мере наказания - расстрелу. Сергей подавал на кассацию, и вот в деле приложена справка.

СПРАВКА СОВ. СЕКРЕТНО
На основании телеграммы № 13747 от 15 февраля 1942 года из НКВД СССР за подписью тов. Герцовского - приговор в отношении осужденного к ВМН (Симонсона С.К.) утвержден и подлежит исполнению.
ВЕРНО: ЗАМ. НАЧ. 1 СПЕЦОТДЕЛА УНКВД КК
ЛЕЙТЕНАНТ ГОСУД. БЕЗОПАСНОСТИ (БИРЮКОВ)
Красноярск
А далее в деле краткая запись от руки: «Осужден Таймырским окрсудом 30.10.41 по ст. 58-10 ч. II к ВМН
Приговор исполнен 15.03.42

В мае 1966 года в УКГБ по Красноярскому краю проводилась проверка следственных дел, есть запрос, но только 20 марта 1996 года в деле Симонсона С. К. появилась запись: «На Симонсона Сергея Карловича распространяется действие ст. 3, ст. 5 Закона РСФСР «Закона о реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года».

Файл:Сергей Симонсон.jpg

2020-06-19T20:26:42Z

Ронкина Ирина: MsUpload

MsUpload

Симонсон Сергей Карлович (1917)

2020-06-19T20:22:38Z

Ронкина Ирина:

{{Шаблон:Формуляр
|фотография=Img361.jpg
|дата рождения=1917
|национальность=финн
|образование=среднее
|профессия / место работы=музыкант
|пол=мужчина
|расстрел=15.03.1942
|место смерти=Норильск
|источники данных=БД Красноярского общества "Мемориал"
|примечание=Род. в 1917 в с. Волховское Красногвардейского р-на Ленинградской обл. Финн по документам, со слов русский, образование среднее, по профессии музыкант. Отец Симансон Карл Матвеевич. Род. 1889 в г. Витури, умер в 1934. Кулагина Пелагея Филипповна, умерла в 1921. Сестра Симансон Людмила Карловна1921 г.р., прож. в г. Ленинграде ул. Ново-Сивховская 6 кв 23. Смирновы Ксения Михайловна и Зинаида Степановна сведений нет
|дата ареста 1=08.02.1940
|осудивший орган 1=Военный Трибунал
|статья 1=58-10
|приговор 1=ВМН (расстрел), приговор изменен на 15 лет ИТЛ
|место отбывания 1=Норильлаг
|дата ареста 2=22.07.1941
|осудивший орган 2=Окружной суд Таймырского НО
|статья 2=58-10 ч. 2
|приговор 2=ВМН (расстрел)
|дата реабилитации 2=20.03.1996
|реабилитирующий орган 2=Военный прокурор Ленинградского ВО
|статус=отредактирован пользователем
}}

[[Категория:База данных Красноярского общества "Мемориал"]]
[[Категория:Открытый список]]
[[Категория:Красноярский край]]
[[Категория:Фотографии]]

==Биография==
СЕРГЕЙ СИМОНСОН (Расстрелян 15.03.1942)
(Большая часть этой главы написана на основании архивных данных.)

Симонсон Сергей Карлович родился в селе Редко-Кузьминском Красногвардейского р-на Ленинградской обл. (это рядом с Детским селом Петроградской губ., Волхонское шоссе) в 1917 г.

Отец Симонсон Карл Матвеевич, 1889 г.р., по национальности финн со ст. Александровка Московской ж. д. Мать Кулемина Полина Филипповна, ориентировочно 1889 г.р., единственная дочь Кулеминой (Смирновой) Стефаниды Михайловны, 1860 г.р., старшей сестры моей бабушки. Стефанида (Стеша) в 14 лет уехала из деревни в Москву к тетке Пелагее. Тетка в девушках жила у князя белой кухаркой (поварихой), имела от князя аттестат, удостоверяющий ее искусство (висел на стене в рамке, и она любила его демонстрировать). Стеша же устроилась в школу: топить печи, убирать, носить дрова, - работа была тяжелая. Замуж вышла лет в 25-26 в Москве за Кулемина Филиппа Климовича. Они переехали в С-Петербург к дяде Стефаниды Григорию, который сулил Филиппу «золотые горы». В Петербурге Филипп менял много мест работы в поисках большого заработка. Сначала он работал «у немца» в магазине на Итальянской, показывал товар, затем истопником, а потом машинистом на Путиловском заводе, сочувствовал революции. Поселилась семья у Нарвских ворот на Новосивковской улице. У Стеши родилась единственная дочь Полина. Девочка была очень болезненная, поэтому долгое время росла у родных в деревне в Калужской губернии. Но болезнь не мешала ей быть веселой хохотушкой. В 12 лет (1901 г.) Полина приехала из деревни в Питер, выучилась на портниху. Финка Каролина взялась лечить Полину, это ей удалось. Каролина была молочницей со ст. Александровка (Московская ж. д.). Она же и сосватала Полине своего старшего сына Карла Матвеевича Симонсона, работавшего телеграфистом в Александровке . У Карла с Полиной родилось двое детей – в 1917 г. – Сергей, а в 1921 г. Людмила. Полина после вторых родов заболела горячкой, и через 1,5 месяца умерла, оставив новорожденную дочку и 4-х летнего сына. Полине было всего 32 года. Их семья жила на Петроградской стороне в угловом доме около Зоологического сада. После смерти Полины заботу о детях сначала взяла на себя бабушка Стеша. Карл вскоре женился вторично на вдове Эмили Абрамовне Козел, эстонке или латышке. У Эмили своих детей не было, к детям Карла она относилась, как к своим родным. Но и она скоро скончалась и детей забрала к себе бабушка Стеша. Дети росли в доме у Нарвских ворот, а когда один за другим умерли их бабушка и дедушка (1928-29 гг.), то заботу о них взяла на себя моя бабушка Ксеня. Когда Сергею исполнилось 15 лет, отец отдал его в военное училище на музыкальное отделение. У Сергея был очень хороший слух, он играл на многих народных инструментах. Карл Матвеевич умер в 1934 году.

Сергей после окончания училища состоит в военном оркестре при Ленинградской Филармонии. В 1940 году он должен был ехать с Филармонией в Москву и на Дальний Восток для обслуживания частей РККА, но 17.11.39 г. был призван в Финскую Народную Армию, сформированную для поддержки марионеточного правительства Куусинена, назначенного в Москве. Сергей был очень недоволен таким поворотом судьбы. Он теперь боец 1-го Стрелкового корпуса ФНА . Перед принятием присяги он сомневался, как он, гражданин СССР, должен принимать присягу в ФНА Финскому правительству. Он знал, что О. Куусинен в последнее время в Финляндии не жил, а приехал из Москвы, и формально выборов Финского Правительства не было. Об этом он говорил другим бойцам. Когда писали приветственное письмо т. Сталину от имени финского народа, Сергей подал реплику, что в Териоках нет ни одного финна. Это все предъявлялось Сергею, когда рассматривалось его дело Военным Трибуналом 1-го Стрелкового корпуса ФНА в г. Териоки (Зеленогорск).

Он был арестован 8 февраля 1940 года и обвинен в контрреволюционной агитации, обвинительное заключение получил 21 февраля, а 22 февраля было судебное заседание. Против него дали показания 5 свидетелей. Симонсон С.К. виновным себя признал частично: «…Я был вообще недоволен с постановкой учебы и работы в нашей части…, но не думал тогда, что эти вещи могут меня привести к контрреволюции»

22 февраля Военный Трибунал приговорил:

«Симонсона Сергея Карловича подвергнуть высшей мере наказания, - РАССТРЕЛЯТЬ, с конфискацией лично принадлежащего ему имущества. Приговор окончательный и обжалованью не подлежит»

Но в ответ на ходатайство Симонсона С. К. и протест прокурора выходит новое решение от имени Народного Правительства Финляндской Демократической республики (конец февраля 1940 г.): «В отношении осужденного Симонсона С.К. приговор «Расстрелять» отменить, заменив высшую меру наказания 15-ти годами тюремного заключения»

По делу видно, что Сергей был действительно недисциплинированным бойцом и высказывал вслух свое недовольство, на него кричали, и он, будучи вспыльчивым, отвечал своим командирам, не задумываясь о последствиях. В нашей семейной легенде о судьбе Сергея говорилось, что он сел за то, что обозвал офицера дундуком. В деле есть заявление сестры Симонсон Людмилы Карловны с просьбой о свидании, неизвестно, было ли оно дано. Моя бабушка Смирнова К. М. каким-то образом узнала, что Сергей отправлен на Орловскую пересылку, и она поехала в Орел, чтобы передать передачу и попытаться его увидеть (очевидно, в Ленинграде свидания не получила и передачу передать не смогла). Поездка оказалась неудачной, когда она приехала в Орел, Сергей уже был оттуда отправлен, а куда, было неизвестно. Писем от него не приходило, и о его судьбе родные ничего не знали. В начале 90-х т. Люда пыталась выяснить судьбу Сергея через СПб Мемориал, но тогда не смогли добраться до архивов.

Только в 2009 г. по запросу СПб НИЦ Мемориала был получен ответ о судьбе Симонсона С. К. Он был направлен отбывать свой срок в Норильлаге. В 1941 г. 24.01 Норильлагом получено Определение Военной Коллегии Верховного суда СССР за № 1-6717, которым преступление Симонсона нужно квалифицировать по ст. 58-10 ч. II-УК РСФСР (в связи с действием на территории Карело-Финской ССР УК РСФСР) и срок наказания определен в ДЕСЯТЬ лет (это был рассмотрен кассационный протест Председателя Верховного Суда СССР).

В Норильлаге Сергей работал на руднике им. Морозова рабочим. Началась ВОВ, очевидно, проводилась зачистка среди заключенных и повторным репрессиям в первую очередь подвергались лица немецкой, финской национальностей. Сергей был не воздержан на язык и скорее всего он действительно высказывал те мысли, что показали свидетели. Он был арестован 22 июля 1941 г. и помещен в следственный изолятор Опер. Отд. Норильского НКВД. 30 октября 1941 года состоялась Выездная Сессия Таймырского Окружного суда в пос. Норильск. Его обвинили в том, что он вел среди заключенных «антисоветскую пораженческую агитацию. Так 25-26 июня 1941 года он говорил, что Германская армия сильнее Красной Армии, техника у нее тоже лучше, поэтому Красная Армия будет разбита. Из приговора: «Касаясь вопроса военных действий в 1940 г. с Финляндией, подсудимый Симонсон, возводя клевету на советскую печать, сказал: «Еще во время войны с Финляндией Красная Армия несла большие потери, а советские газеты врали и уменьшали потери, и теперь пишут неправду». Эти факты подтверждены свидетелями – заключенными, работавшими вместе с Сергеем.

Суд приговорил Симонсона С.К. на основании ст. 58-10, ч. II УК РСФСР к высшей мере наказания - расстрелу. Сергей подавал на кассацию, и вот в деле приложена справка.

СПРАВКА СОВ. СЕКРЕТНО
На основании телеграммы № 13747 от 15 февраля 1942 года из НКВД СССР за подписью тов. Герцовского - приговор в отношении осужденного к ВМН (Симонсона С.К.) утвержден и подлежит исполнению.
ВЕРНО: ЗАМ. НАЧ. 1 СПЕЦОТДЕЛА УНКВД КК
ЛЕЙТЕНАНТ ГОСУД. БЕЗОПАСНОСТИ (БИРЮКОВ)
Красноярск
А далее в деле краткая запись от руки: «Осужден Таймырским окрсудом 30.10.41 по ст. 58-10 ч. II к ВМН
Приговор исполнен 15.03.42

В мае 1966 года в УКГБ по Красноярскому краю проводилась проверка следственных дел, есть запрос, но только 20 марта 1996 года в деле Симонсона С. К. появилась запись: «На Симонсона Сергея Карловича распространяется действие ст. 3, ст. 5 Закона РСФСР «Закона о реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года».

Файл:Справка ФСБ о Симансоне С.К..jpg

2020-06-19T13:33:19Z

Ронкина Ирина: MsUpload

MsUpload

Файл:Ph18 Симонсон Сергей Карлович, 23 июня 1938 года (на память уважаемой сестренке от братишки - сестре Зине Смирновой).jpg

2020-06-19T13:33:18Z

Ронкина Ирина: MsUpload

MsUpload

Файл:Ответ ГУВД по Красноярскому краю. л. 2, обв. зак..jpg

2020-06-19T13:33:18Z

Ронкина Ирина: MsUpload

MsUpload

Файл:Ответ ГУВД по Красноярскому краю. л. 3, обв. зак..jpg

2020-06-19T13:33:18Z

Ронкина Ирина: MsUpload

MsUpload

Файл:Img361.jpg

2020-06-19T13:33:17Z

Ронкина Ирина: MsUpload

MsUpload

Ронкин Моисей Лазаревич (1893)

2020-06-19T13:02:30Z

Ронкина Ирина: /* Биография */

{{Шаблон:Формуляр
|дата рождения=1893
|место рождения=Смоленская обл., г. Велиж
|пол=мужчина
|национальность=еврей
|профессия / место работы=Мурманский окружной суд, председатель
|место проживания=г. Ленинград
|дата ареста 1=20.09.1937
|осуждение 1=17.02.1938
|осудивший орган 1=Военная коллегия Верховного суда СССР, выездная сессия в г. Ленинград
|приговор 1=10 лет ИТЛ.
|источники данных=БД "Жертвы политического террора в СССР"; Книга памяти Мурманской обл.
|дата реабилитации 1=28.11.1956
|реабилитирующий орган 1=Верховным судом СССР.
|статья 1=58, п. 7-8-11 УК
|мера пресечения 1=арестован
|обвинение 1=ст. 58-7-8-11
|примечание=Справка уточнена центром "Возвращенные имена" (Санкт-Петербург)
}}

[[Категория:Жертвы политического террора в СССР (База данных)]]
[[Категория:Книга памяти Мурманской обл.]]
[[Категория:Мурманская обл.]]

==Биография==Ронкин Моисей Лазаревич срок отбывал на Колыме, умер в лагере где-то после 1942 года.

Симонсон Сергей Карлович (1917)

2020-06-19T12:58:16Z

Ронкина Ирина: /* Биография */

{{Шаблон:Формуляр
|дата рождения=1917
|пол=мужчина
|национальность=финн
|образование=среднее
|профессия / место работы=музыкант
|дата ареста 1=08.02.1940
|обвинение 1=58, п. 10 или ст 74 УК БССР
|осудивший орган 1=Военный Трибунал
|приговор 1=Высшая мера наказания
|примечание к аресту 1=Красноармеец 1 артполка стрелковой дивизии Финской народной армии. Арестован 08.02.1940, содержался под стражей в г. Териоки. Обвинение "...систематически проводил агитацию против правительства Финской народной демократической республики (статья обвинения не указана). Приговорен 22.02.1940 ВТ стрелкового корпуса ФНА к ВМН с заменой на 15 лет тюремного заключения.
|дата ареста 2=22.07.1941
|обвинение 2=58, п. 10_ч2
|осудивший орган 2=Окружной суд Таймырского НО
|приговор 2=Высшая мера наказания
|дата реабилитации 2=20.03.1996
|реабилитирующий орган 2=Военный прокурор Ленинградского ВО
|примечание к аресту 2=Арестован вторично 22.07.1941. Обвинение по ст. 58-10 ч. 2 УК РСФСР. Приговорен 30.10 1941 Таймырским окрсудом к ВМН.
|расстрел=15.03.1941
|дата смерти=15.03.1941
|место смерти=Норильск
|источники данных=БД Красноярского общества "Мемориал"
|примечание=Род. в 1917 в с. Волховское Красногвардейского р-на Ленинградской обл. Финн по документам, со слов русский, образование среднее, по профессии музыкант. Отец Симансон Карл Матвеевич. Род. 1889 в г. Витури, умер в 1934. Кулагина Пелагея Филипповна, умерла в 1921. Сестра Симансон Людмила Карловна1921 г.р., прож. в г. Ленинграде ул. Ново-Сивховская 6 кв 23. Смирновы Ксения Михайловна и Зинаида Степановна сведений нет
}}

[[Категория:База данных Красноярского общества "Мемориал"]]
[[Категория:Открытый список]]
[[Категория:Красноярский край]]
[[Категория:Ошибка в дате]]

==Биография==
СЕРГЕЙ СИМОНСОН (Расстрелян 15.03.1942)
(Большая часть этой главы написана на основании архивных данных.)

Симонсон Сергей Карлович родился в селе Редко-Кузьминском Красногвардейского р-на Ленинградской обл. (это рядом с Детским селом Петроградской губ., Волхонское шоссе) в 1917 г.
Отец Симонсон Карл Матвеевич, 1889 г.р., по национальности финн со ст. Александровка Московской ж. д. Мать Кулемина Полина Филипповна, ориентировочно 1889 г.р., единственная дочь Кулеминой (Смирновой) Стефаниды Михайловны, 1860 г.р., старшей сестры моей бабушки. Стефанида (Стеша) в 14 лет уехала из деревни в Москву к тетке Пелагее. Тетка в девушках жила у князя белой кухаркой (поварихой), имела от князя аттестат, удостоверяющий ее искусство (висел на стене в рамке, и она любила его демонстрировать). Стеша же устроилась в школу: топить печи, убирать, носить дрова, - работа была тяжелая. Замуж вышла лет в 25-26 в Москве за Кулемина Филиппа Климовича. Они переехали в С-Петербург к дяде Стефаниды Григорию, который сулил Филиппу «золотые горы». В Петербурге Филипп менял много мест работы в поисках большого заработка. Сначала он работал «у немца» в магазине на Итальянской, показывал товар, затем истопником, а потом машинистом на Путиловском заводе, сочувствовал революции. Поселилась семья у Нарвских ворот на Новосивковской улице. У Стеши родилась единственная дочь Полина. Девочка была очень болезненная, поэтому долгое время росла у родных в деревне в Калужской губернии. Но болезнь не мешала ей быть веселой хохотушкой. В 12 лет (1901 г.) Полина приехала из деревни в Питер, выучилась на портниху. Финка Каролина взялась лечить Полину, это ей удалось. Каролина была молочницей со ст. Александровка (Московская ж. д.). Она же и сосватала Полине своего старшего сына Карла Матвеевича Симонсона, работавшего телеграфистом в Александровке . У Карла с Полиной родилось двое детей – в 1917 г. – Сергей, а в 1921 г. Людмила. Полина после вторых родов заболела горячкой, и через 1,5 месяца умерла, оставив новорожденную дочку и 4-х летнего сына. Полине было всего 32 года. Их семья жила на Петроградской стороне в угловом доме около Зоологического сада. После смерти Полины заботу о детях сначала взяла на себя бабушка Стеша. Карл вскоре женился вторично на вдове Эмили Абрамовне Козел, эстонке или латышке. У Эмили своих детей не было, к детям Карла она относилась, как к своим родным. Но и она скоро скончалась и детей забрала к себе бабушка Стеша. Дети росли в доме у Нарвских ворот, а когда один за другим умерли их бабушка и дедушка (1928-29 гг.), то заботу о них взяла на себя моя бабушка Ксеня. Когда Сергею исполнилось 15 лет, отец отдал его в военное училище на музыкальное отделение. У Сергея был очень хороший слух, он играл на многих народных инструментах. Карл Матвеевич умер в 1934 году.
Сергей после окончания училища состоит в военном оркестре при Ленинградской Филармонии. В 1940 году он должен был ехать с Филармонией в Москву и на Дальний Восток для обслуживания частей РККА, но 17.11.39 г. был призван в Финскую Народную Армию, сформированную для поддержки марионеточного правительства Куусинена, назначенного в Москве. Сергей был очень недоволен таким поворотом судьбы. Он теперь боец 1-го Стрелкового корпуса ФНА . Перед принятием присяги он сомневался, как он, гражданин СССР, должен принимать присягу в ФНА Финскому правительству. Он знал, что О. Куусинен в последнее время в Финляндии не жил, а приехал из Москвы, и формально выборов Финского Правительства не было. Об этом он говорил другим бойцам. Когда писали приветственное письмо т. Сталину от имени финского народа, Сергей подал реплику, что в Териоках нет ни одного финна. Это все предъявлялось Сергею, когда рассматривалось его дело Военным Трибуналом 1-го Стрелкового корпуса ФНА в г. Териоки (Зеленогорск).
Он был арестован 8 февраля 1940 года и обвинен в контрреволюционной агитации, обвинительное заключение получил 21 февраля, а 22 февраля было судебное заседание. Против него дали показания 5 свидетелей. Симонсон С.К. виновным себя признал частично: «…Я был вообще недоволен с постановкой учебы и работы в нашей части…, но не думал тогда, что эти вещи могут меня привести к контрреволюции»
22 февраля Военный Трибунал приговорил:
«Симонсона Сергея Карловича подвергнуть высшей мере наказания, - РАССТРЕЛЯТЬ, с конфискацией лично принадлежащего ему имущества. Приговор окончательный и обжалованью не подлежит»
Но в ответ на ходатайство Симонсона С. К. и протест прокурора выходит новое решение от имени Народного Правительства Финляндской Демократической республики (конец февраля 1940 г.): «В отношении осужденного Симонсона С.К. приговор «Расстрелять» отменить, заменив высшую меру наказания 15-ти годами тюремного заключения»
По делу видно, что Сергей был действительно недисциплинированным бойцом и высказывал вслух свое недовольство, на него кричали, и он, будучи вспыльчивым, отвечал своим командирам, не задумываясь о последствиях. В нашей семейной легенде о судьбе Сергея говорилось, что он сел за то, что обозвал офицера дундуком. В деле есть заявление сестры Симонсон Людмилы Карловны с просьбой о свидании, неизвестно, было ли оно дано. Моя бабушка Смирнова К. М. каким-то образом узнала, что Сергей отправлен на Орловскую пересылку, и она поехала в Орел, чтобы передать передачу и попытаться его увидеть (очевидно, в Ленинграде свидания не получила и передачу передать не смогла). Поездка оказалась неудачной, когда она приехала в Орел, Сергей уже был оттуда отправлен, а куда, было неизвестно. Писем от него не приходило, и о его судьбе родные ничего не знали. В начале 90-х т. Люда пыталась выяснить судьбу Сергея через СПб Мемориал, но тогда не смогли добраться до архивов.
Только в 2009 г. по запросу СПб НИЦ Мемориала был получен ответ о судьбе Симонсона С. К. Он был направлен отбывать свой срок в Норильлаге. В 1941 г. 24.01 Норильлагом получено Определение Военной Коллегии Верховного суда СССР за № 1-6717, которым преступление Симонсона нужно квалифицировать по ст. 58-10 ч. II-УК РСФСР (в связи с действием на территории Карело-Финской ССР УК РСФСР) и срок наказания определен в ДЕСЯТЬ лет (это был рассмотрен кассационный протест Председателя Верховного Суда СССР).
В Норильлаге Сергей работал на руднике им. Морозова рабочим. Началась ВОВ, очевидно, проводилась зачистка среди заключенных и повторным репрессиям в первую очередь подвергались лица немецкой, финской национальностей. Сергей был не воздержан на язык и скорее всего он действительно высказывал те мысли, что показали свидетели. Он был арестован 22 июля 1941 г. и помещен в следственный изолятор Опер. Отд. Норильского НКВД. 30 октября 1941 года состоялась Выездная Сессия Таймырского Окружного суда в пос. Норильск. Его обвинили в том, что он вел среди заключенных «антисоветскую пораженческую агитацию. Так 25-26 июня 1941 года он говорил, что Германская армия сильнее Красной Армии, техника у нее тоже лучше, поэтому Красная Армия будет разбита. Из приговора: «Касаясь вопроса военных действий в 1940 г. с Финляндией, подсудимый Симонсон, возводя клевету на советскую печать, сказал: «Еще во время войны с Финляндией Красная Армия несла большие потери, а советские газеты врали и уменьшали потери, и теперь пишут неправду». Эти факты подтверждены свидетелями – заключенными, работавшими вместе с Сергеем.
Суд приговорил Симонсона С.К. на основании ст. 58-10, ч. II УК РСФСР к высшей мере наказания - расстрелу. Сергей подавал на кассацию, и вот в деле приложена справка.
СПРАВКА СОВ. СЕКРЕТНО
На основании телеграммы № 13747 от 15 февраля 1942 года из НКВД СССР за подписью тов. Герцовского - приговор в отношении осужденного к ВМН (Симонсона С.К.) утвержден и подлежит исполнению.
ВЕРНО: ЗАМ. НАЧ. 1 СПЕЦОТДЕЛА УНКВД КК
ЛЕЙТЕНАНТ ГОСУД. БЕЗОПАСНОСТИ (БИРЮКОВ)
Красноярск
А далее в деле краткая запись от руки: «Осужден Таймырским окрсудом 30.10.41 по ст. 58-10 ч. II к ВМН
Приговор исполнен 15.03.42
В мае 1966 года в УКГБ по Красноярскому краю проводилась проверка следственных дел, есть запрос, но только 20 марта 1996 года в деле Симонсона С. К. появилась запись: «На Симонсона Сергея Карловича распространяется действие ст. 3, ст. 5 Закона РСФСР «Закона о реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года».

Гулевских Дмитрий Лукич (1864)

2020-06-19T12:51:01Z

Ронкина Ирина: /* Биография */

{{Шаблон:Формуляр
|дата рождения=24.10.1864
|место рождения=с. Тербуны Тербунский р-н, Воронежская обл.
|национальность=русский
|социальное происхождение=из крестьян
|образование=низшее
|профессия / место работы=разнорабочий.
|место проживания=с. Землянске Землянский р-н Воронежская обл.
|мера пресечения 1=арестован
|дата ареста 1=14.12.1937
|осудивший орган 1=тройкой УНКВД по Воронежской области
|осуждение 1=21.12.1937
|обвинение 1=58-10.
|приговор 1=к 10 годам ИТЛ
|дата реабилитации 1=27.09.1989
|источники данных=БД "Жертвы политического террора в СССР"; Книга памяти Воронежской обл. - т.2
|пол=мужчина
}}

[[Категория:Жертвы политического террора в СССР (База данных)]]
[[Категория:Книга памяти Воронежской обл.]]
[[Категория:Воронежская обл.]]

==Биография== МОЙ ДЕД

(Мы получили из Воронежского архива КГБ дело моего деда Гулевских Д. Л. и на основании этого составлена его биография. К сожалению, в деле не было фотографии. В этой главе есть повторы из биографии отца, но я решила ничего не убирать. И это память о человеке-труженике, у которого было все отнято, уничтожено и последние 20 лет жизни он должен был существовать как бомж)
Мой дед Дмитрий Лукьянович (иногда – Лукич) Гулевских родился 24 октября 1864 года в с. Тербуны Елецкого уезда Орловской губернии. Сейчас это село Вторы́е Тербуны́ Липецкой области. За последние 150 лет принадлежность к области (губернии) менялась – то это была Орловская, то Курская, то Липецкая. Вторые Тербуны находятся в Липецкой области на границе с Воронежской областью.
Его отец Лукьян Кондратьевич вместе с братом Федором Кондратьевичем и с семьями в 80-х годах XIX века перебрались в Землянский уезд Воронежской губернии. Очевидно, это было выделение из семьи – в Тербунах сохранялся большой клан Гулевских.
Из справки Павловского сельсовета Воронежской обл. (в 1929 году):
Родители Гулевских Т. Д. прибыли в Землянский р-н Воронежской обл. приблизительно в 1882году. Купили у помещика Хрущева имение в 350 десятин земли с лесом и постройками. Имели около 80 лошадей, 40 коров и прочего мелкого скота.
Арендовали барской земли в количестве 400 десятин, расположенной рядом со своей.
Постоянных батраков – 10-15 чел.
Сезонных рабочих – 50 чел.
У семьи были земельные участки в Тербунском и Семилукском районах. (л.47 Воен. Арх.)

Мой прадед и его брат были достаточно зажиточными крестьянами, сведения об их хозяйствах различны, зависят от того, кто и по какому поводу их дает, а также какое время имеется в виду.
В памятной книжке Воронежской губернии за 1912 год в списке крупных землевладельцев Воронежской губ. (имеющих не менее 200 дес. земли) за 1911 год по Землянскому уезду значится: Гулевских Лукьян и Федор Кондратьевичи, крестьяне. Местонахождение экономии – с. Павловское, Лебяженской волости.
В списке лиц, имеющих право на непосредственное участие в съезде уездных землевладельцев по Землянскому уезду, значатся Гулевских Лука Кондратьевич и Федор Кондратьевич, имеющие собственной земли по 131 десятине на каждого. (Из арх. справки).
Известно, что во время голода в 1892 году, мой дед Дмитрий Лукьянович продал государству около 40 пудов зерна.
По некоторым данным (Вор. Арх., л.83) два брата Гулевских Л. К. и Ф .К. были крупными землевладельцами Воронежской губернии и в общем владении имели около 1000 десятин пашни и лесных угодий (земля собственная и арендуемая), нанимали ежегодно на постоянную и сезонную работу – зимой до 60 рабочих и летом до 300 человек.
После смерти Лукьяна и Федора Гулевских в году 1916-17 хозяйством стали управлять двоюродные братья Гулевских Дмитрий Лукьянович и Митрофан Федорович, которые жили раздельно.
Дмитрию Гулевских в селах 1-я и 2-я Павловка, Лебяжье, Большие Ясырки в Землянском уезде досталось пахотной земли десятин 40, 8 лошадей (2 из них забрал Тимофей), коров 3 шт. и 1 племенной бык, ну и конечно, дом.
Дед был грамотным, кончил сельскую школу (3 или 4 класса). Его жена (моя бабушка) – Надежда Ивановна. У них было шестеро детей
О хозяйстве Гулевских Д. Л. рассказывают разные крестьяне, в цифрах есть отличие, но все сходятся в оценке, что было очень крупное хозяйство. Рабочих лошадей без молодняка 25-30, 2 жеребца производителя, кровные матки. Молодняка 30-60, а периодами для выкармливания пригоняли до 100 и больше. Рогатый скот до 25-30 дойных коров, не считая молодняка, до 30 волов, свиноматок до 15 голов, мелкого рогатого скота до 50-60 шт.
Осенью скупали гусей от 1500 до 2000 шт. В селе 2-я Павловка гусей били и отправляли в Москву.
Занимались выкармливанием волов 20-40 голов и отправляли их в Москву. Имели пасеку до 50 колод, и сад 2,5 га.
Имели лесные угодья в Еманьче Нижнедавицкого р-на до 200 десятин и в с. Ясырки Анненского района. Вырабатывали шпалы, кадушки, колеса, пол. шпон и др.
Из сельхозтехники имели: плуги, бороны, сеялки, косилки, молотилки, веялки, и др.
Водяная мельница была в б. Ясырках при селе Высочкино, а во 2-х Тербунах была паровая мельница с сильным двигателем, гордость всего семейства Гулевских. По-моему, она принадлежала дяде моего отца, Кузьме Лукьяновичу, но пользовались ей сообща, и, конечно, зарабатывали на ней.
А вот из справки сельсовета о хозяйстве Гулевских Д. Л., данной в 1940 году в следственные органы:
До революции Гулевских Д. Л. имел земли 480 десятин, леса – 150 десятин, 3 дома, 13 амбаров, 3 конюшни, 3 двора.
В его хозяйстве были мельница паровая, кузня, 2 молотилки, 9 конных, плугов -15, борон – 20 шт., 4 сеялки, 6 веялок, 4 косилки.
Они держали лошадей от 30 до 40 шт., коров – 6 шт. старых, молодых – 30 шт., волов – 24 шт., быков – 2 шт., овец – 40 шт., свиней – 40 шт.
У них работало 10 человек постоянных рабочих и до 200 человек сезонных.
В показаниях Наумова Григория Павловича о хозяйстве деда сообщается довольно четко:
Было три имения, одно во 2-й Павловке, где была пахотная земля, коровы, свиньи. Второе имение – в Нижнедавицком районе, с. Еманчи, где также была пахотная земля, большое количество лошадей и крупного рогатого скота, а третье имение в с. Ясырки в Анненском районе, где шла переработка леса. Наемной рабочей силы постоянной – 8-10 человек, а сезонной – от 100 до 200 рабочих. Наумов работал в батраках 6 лет – пас скот с 1900 г. по 1906г.
В Воронежской губернии в начале 1918 года, как и всюду, создаются комитеты бедноты. Комбед конфискует все хозяйство у Гулевских Д. Л., оставляет 1 лошадь и 1 корову и небольшой надел земли. Дед переселяется в хутор Грачи (Грачевка), Михайловского сельсовета, Тербунского района. Грачевка в тот момент находилась в Елецком уезде, Орловской губернии, расположена в 25-30 км от дер. 2-я Павловка. Дмитрий Лукич жил там безвыездно с весны 1918 года до 1928 года.
Непонятно, что происходит со всей семьей, где растут еще четверо детей до 18 лет. Какое-то время семья живет на хуторе. Григорий проходит службу в Красной армии в 1921-22 годах, а затем работает телеграфистом в Днепропетровске. Иногда мой дед Дмитрий Лукич живет у него. Дочери Пелагея и Мария, наверное, выходят замуж, во всяком случае в 1927-30 годах органы НКВД не смогли ни их, ни мать вызвать на допрос – не нашли. Митрофан, младший, какое-то время живет с матерью в деревне, а как подрос, его мой отец определяет на службу в армию. Мать Надежда И. потом в деревне не живет, а у кого-либо из детей. Брат деда Кузьма Лукьянович Гулевских был в конце 20-х годов выслан, как «кулацкий элемент».
Мой отец весной 1919 года женился на девушке из зажиточной семьи Ивлевой Елене Григорьевне из села Троицкого Землянского уезда Воронежской области. У Елены было еще три брата, которые в 1918-19 годах поддерживали отношения с семьей Гулевских, бывали у них. Свадьба была уже после конфискации всего имущества Гулевских Д. Л. (ее играли не в своем доме, а у родственника в Грачах), она была в один из приездов отца из армии (в 1919 г.) Сын Николай родился в 1919 году. С Еленой они почти и не жили. Отец воюет на Гражданской, она же через какое-то время возвращается в дом своих родителей.
По всем данным дед после 1918 года сельским хозяйством не занимался.
В 1928 году дед на короткое время был арестован, но его не судили и по делу моего отца он проходил как свидетель. Вот его показания про приход белых в Тербуны в 1919 году:
«Сын мой Тимофей во время прихода белых на Тербунскую волость был дома, в старой армии не служил, а когда белые ушли, он ушел в Красную Армию добровольно и служит 8-й год. Скот, взятый у меня, белые отнимали у тех, кому его дал комбед, но ко мне не приводили. Местность наша была на самой границе между белыми и красными».
В 20-х годах семью Д. Л. Гулевских не трогают – не высылают, не лишают избирательных прав, т. к. его сын Тимофей – командир Красной Армии. Мой отец во всех своих свидетельствах постоянно делает упор, что он со своим отцом отношений не поддерживал с момента ухода в РККА, а справки о том, что он служит в армии, посылало командование по запросу матери.
В 30-х годах дед живет один, иногда в Грачах, какое-то время жил у сына Григория (в Днепропетровске), иногда в Землянске у кого-нибудь из знакомых, и подрабатывает на рынке – собирает солому, по-моему, просто убирает рынок в конце рабочего дня. «Общественно-полезным трудом» не занимался, «чернорабочий» – такие определения можно встретить в протоколах допросов. Для пропитания дед собирал на полях остатки урожая, и всякие отходы на рынке, т. е. к концу жизни был просто нищим, с трудом мог себя прокормить.
В августе 1937 года было постановление о зачистке всех неблагонадежных элементов, что явилось началом Большого террора. И дед попал под эту разнарядку.
14 декабря 1937 года его арестовали в Землянске, в доме, где он проживал, провели обыск «на предмет нахождения контрреволюционной литературы». А жил дед в это время не у себя, а у Столповских К. Ф. В протоколе обыска в разделе «опись» короткая строка: ничего не обнаружено. В Грачах обыска не проводили. Следствие прошло быстро – ровно неделю. Допросили четырех свидетелей.
Константин Федорович Столповских был одним из понятых на обыске (обыск же был в его доме). Дед у него «стоял на квартире» с 12 ноября и до момента ареста. Столповских К. Ф., 1873 г.р., до революции был крестьянин-бедняк. В своих показаниях он говорит: «Гулевских Д. Л. враждебно был настроен к существующему строю и высказывал недовольство». Дальше он пересказывает высказывания моего деда (это, конечно, в изложении следователя, но похоже на правду, во всяком случае, дед наверняка так думал): «Он говорил, что раньше жил очень хорошо, но и весь народ жил не плохо, лучше в несколько раз, чем при существующем строе. Весь народ никогда не видел такой муки при старом строе, какую он несет сейчас. Крестьян загнали в колхоз, это настоящее крепостное право коммунистов и в несколько раз хуже, чем раньше был крепостной строй. Что сейчас плохая жизнь народу будет, пока люди не станут на свое место и произведут реставрацию капитализма в России (это уж точно формулировка следователя). Только после этого будет жизнь хорошая всему народу».
Столповских К.Ф. 64 года, он уже не работает, числится - «грамотный», но видно, что расписывается с трудом.
Другим свидетелем против Дмитрия Лукича оказался Мещеряков Герасим Григорьевич, 1898 г.р. родом из села Перлевка Землянского уезда. В то время он проживал в Селе Хохлатском, работал в колхозе «Победа» рядовым колхозником, малограмотный, расписывается с трудом.
Первое, на что указывают все в своих показаниях это то, что дед был крупным землевладельцем, хотя вот уже 20 лет, как дед не имеет никакой собственности. Мещеряков показывает: «Гулевских Д. Л. по базарным дням ходит по базарной площади, собирает корм с площади, а кроме сбора с площади занимается хищением корма с колхозных повозок. В особенности он это делал в 1936 и 1937 годах во время бескормицы и недостатка корма, после чего он собранный корм продавал по очень дорогой цене».
Дальше свидетель рассказывает о контрреволюционной агитации деда: «Гулевских Дмитрий Лукич в присутствии меня и еще двух неизвестных мне лиц говорил, что коммунисты совершенно разорили всех крестьян, закрепостили их колхозами хуже, чем раньше было крепостное право. Кроме того, Гулевских добавил, чтобы лучше обмануть крестьян, советская власть издала закон, как будто теперь все граждане равные и могут избирать и быть избранными в Верховный Совет. А на самом деле это есть подлинный обман народа и обратно, кого хотят коммунисты, того и выберут в Верховный Совет».
Свидетель Поляков Михаил Михайлович, 1889 г.р., родился и на момент допроса проживал в Землянске, грамотный, работал инспектором учета в Землянском Райзо, до революции был крестьянином – середняком. Он показал, что Гулевских Д. Л. до революции был крупным землевладельцем, но после революции все хозяйство было изъято. Последние 8 лет он проживал в Землянске и существовал исключительно «на средства сбора на базарной площади сена, а также на усадьбах сбора остатков урожая картофеля и других продуктов».
Дальше идет обязательный вопрос следователя о контрреволюционной деятельности деда. И Поляков М. М. показывает: «В начале декабря с. г. я шел по базарной площади, где в это время Гулевских Д. Л. собирал сено. Я подошел к нему закурить и у нас завязался с ним разговор. Гулевских, имея злобу на Советскую власть, стал говорить, что в газетах пишут коммунисты, что хозяйство в стране Советов с каждым годом растет. А если посмотреть на деревню, то получается обратное, деревня разоряется и терпит ежегодно голод и нищету. Если в дальнейшем Сталинское руководство не изменится или не устранят его, то хорошей жизни ожидать народу нечего».
И последний свидетель Громыхов Иван Федорович, 1876 г.р. грамотный, до революции – крестьянин-середняк, в 1937 году работал сапожником в артели г. Землянска. Дмитрий Лукич проживал в его доме около года («стоял на квартире»). И вот опять показания: «Он неоднократно высказывал недовольство существующим строем. В особенности он говорил об этом во время неурожая 1936 и до урожая 1937 года: «При старом времени мы и весь народ жили в несколько раз лучше, чем при Советской власти. Построили колхозы, ограбили всех крестьян, насильно заставляют крестьян работать в колхозе, а за работу получить нечего. Колхозники от своего хлеба, который они производят, ходят покупать его в г. Воронеж. Этого при царизме никогда не было и не могло быть, чтобы производитель хлеба сидел голодный, и холодный, и раздетый». Он говорит, что весь народ мученый».
Деду были предъявлены показания этих свидетелей, но на вопрос следователя он ответил: «Виновным себя в контрреволюционной деятельности не признаю». О своем хозяйстве до революции он показал: «Я до Революции жил вместе с отцом, в хозяйстве имел 130 десятин своей земли, арендной земли 220 десятин, 8 пар волов, 20 лошадей, 6 дойных коров, 60 штук овец, 10-12 батраков, 1 дом с подворной постройкой, 1 веялка, 5 плугов, 1 сеялка, 1 конная молотилка, 2 жатки. В 1918 году все имущество было конфисковано. После революции никакого имущества не имел и не имею, живу на средства сбора на базарной площади сена, а также на полях собирал остатки урожая картофеля».
Через неделю после ареста 21 декабря 1937 года следствие было закончено и было вынесено обвинительное заключение: «...будучи недоволен Советской властью, активно проводил антисоветскую агитацию против мероприятий Сов. Власти...
Следственное дело по обвинению Гулевских Дмитрия Лукича 1864 года рождения направить на рассмотрение Тройки УНКВД по В/О по ст. 58-п. 10 ч. I УК РСФСР». И подпись:
Нач. Землянского Р/О НКВД Мл. Лейтенант Гос. Без. Медведев. А утвердила это Обвинительное заключение Нач. Воронежской опергруппы Мл. Лейтенант Гос. Безопасности Бабушкина.
И краткая «выписка из протокола» от этого же 21 декабря 1937 года:
Слушали: Дело Землянского Райотделения НКВД № 19126 по обвинению ГУЛЕВСКИХ Дмитрия Лукича, 1864 г. рождения, урожд. с. Тербуны, того же р-на, Воронежской обл., прожив. в с. Землянск, быв. помещика, до ареста без определенных занятий.
Обвиняется в том, что вел антисоветскую агитацию, клеветал на Советскую власть и Конституцию СССР. Распространял контрреволюционные измышления о положении крестьян в СССР. Восхвалял царский строй.
Постановили: ГУЛЕВСКИХ Дмитрия Лукича заключить в исправтрудлагерь сроком на ДЕСЯТЬ лет, считая срок с 14 декабря 1937 г.
Дело сдать в архив.
Секретарь тройки – и подпись в виде закорючки с буквой Ч, ни одной фамилии, кто был в этой тройке, кто одним росчерком пера отправил 73-летнего деда на десять лет в лагеря, т. е. на верную смерть.

Репрессии в это время коснулись и двух сыновей деда – моего отца Тимофея Дмитриевича и его младшего брата Митрофана, который тоже был командиром в РККА.
Мой отец в июне 1938 года был уволен из армии, исключен из партии за то, что он, якобы, скрыл свое социальное происхождение, арест отца и не сообщил, что он привлекался к суду в 1929-30 гг. (тогда он был оправдан). Несколько месяцев разбиралось дело отца в партийных органах. Параллельно собирался материал органами НКВД – шли снова опросы свидетелей по обвинению 1929 года, которое относилось к 1919 году: был ли отец с белыми в момент их прихода в Тербуны в октябре 1919 года. В результате отец получил строгий выговор за сокрытие своего социального положения, но в партии был оставлен и в армии восстановлен – приказ об увольнении отменен.
Его брат Митрофан служил в РККА с 1932 по1935 год на Дальнем Востоке, а с 1935 года на Колыме в Военизированной Охране НКВД. 5 июня 1938 года он был арестован, а освобожден 16 апреля 1939 года. Он пишет по этому поводу: «Был оклеветан врагами народа и посажен ныне арестованным начальником НКВД Д. С. Сперанским». Митрофан продолжил службу командиром дивизиона ВОХР УСВИТЛ НКВД (ДВК Нагаево). В августе 1939 года он получил отпуск и приехал в Землянск, где от своей сестры Евдокии узнал об аресте отца. Вернувшись на службу на Колыму, он пишет заявление прокурору СССР (23 апреля 1940 года) по поводу судьбы своего отца. Интересен тон этого заявления – это не просьба, а требование. Человек прошел почти год тюрьмы, но он не боится, он уверен в своей правоте и в том, что и его отца оклеветали. Он хочет знать правду. Митрофану в это время 29 лет. Очевидно, сказался конец «ежовщины». Вот несколько отрывков из его заявления:
«... С отцом я не жил с малых лет, а с 1928 года не имел никакой связи. После ареста, по рассказам сестры, он был направлен в Воронежскую тюрьму.
Несмотря на неоднократные попытки сестры узнать от органов НКВД и администрации тюрьмы города Воронежа, за что арестован отец, она в то время ничего не могла добиться, т. к. с членами семей арестованных в то время не находили нужным (разговаривать), отвечать на справедливые вопросы, связанные с арестами – следствием.
В апреле месяце 1938 года сестре в Воронежской тюрьме ответили неофициально, т. е. словами, – ваш отец отправлен недавно этапом в Сибирские лагеря. Когда сестра задала вопрос, – что, его осудили, за что и на какой срок? Ей ответили крайне в грубой форме, – идите отсюда и больше не ходите, – других ответов вам не будет.
Прошу вас разобрать мое заявление, – сообщить мне о причине ареста отца и степени его виновности. Если он осужден, – за что и на какой срок, – статья.
Где находится в лагерях? Если умер – сообщите, где, когда, причина смерти. За мое отсутствие 10 лет за отцом – стариком 75 лет антисоветских проявлений по рассказам никогда не замечалось со стороны местных властей. Со дня ареста и по настоящее время арест отца и его причины для меня непонятны. Возможно, кем-то оклеветан.
Прошу вас подробно разобраться, и если отец-старик не виновен, прошу его из-под стражи освободить...
Из семьи у нас нет никого осужденных...
Старший брат служит в РККА с 1918 года по настоящее время, – командует полком – чл. ВКП(б), сейчас в Ленинграде – был на финской границе...
В изложенном прошу вас, товарищ прокурор Союза ССР, подробно разобраться, т. е. ваше вмешательство крайне необходимо, – и сообщить мне по адресу: ДВК Нагаево, Штаб ВОХР Гулевских М. Д. Прошу не отказать»
Письмо-заявление такого же содержания одновременно Митрофан отправляет на имя «Наркома Внутренних дел НКВД СССР т. Берия».
Заявление написано грамотно, четко, почерк уверенный – очевидно, самый младший Митрофан прошел лучшую школу, чем др. члены семьи. Хотя и Дмитрий Лукич тоже был грамотным и умел вести бухгалтерию своего громадного хозяйства.
Очевидно, в связи с этим заявлением, проводится проверка дела деда. В сентябре 1940 года органы НКВД допрашивают граждан Зуева И.В. (завхоз колхоза им. Буденного, Павловского сельсовета), Наумова Г.П. (рядовой колхозник колхоза им. Буденного) – все вопросы по дореволюционному хозяйству Дмитрия Лукича, его размерам и применению наемного труда.
И еще допрашивают тех свидетелей, которые дали показания против деда в 1937 году – Столповских К. Ф., Полякова М. М., Громыхова И. Ф. (Мещерякова Г. Г. не нашли, а дали справку, что он «выбыл по вербовке в 1940 г. г.Таншкент (так в документе) или Комсомольск»). Эти три свидетеля подтвердили свои показания трехлетней давности о том, что дед говорил, что при царе жить было лучше, что крестьян советская власть ограбила и загнала в колхозы и это потому, что люди, сидящие во власти, не на своем месте.
В результате 7 октября 1940 года появляется постановление УНКВД по Воронежской области, составленное заместителем начальника следственной части УНКВД по Воронежской области Лейтенантом Гос. Безопасности КУТЬЯНОВЫМ:
«...Будучи передопрошены свидетели Столповских К.Ф., Поляков М. М., и Громыхов И.Ф. свои показания об антисоветской деятельности полностью подтвердили. Кроме того, приобщенной к делу характеристикой и справкой сельисполкома, показаниями вновь допрошенных свидетелей подтверждено, что ГУЛЕВСКИХ В ПРОШЛОМ ПОМЕЩИК, ИМЕВШИЙ ДО 1918 года – 480 десятин земли, 10 постоянных и 200 сезонных батраков.
Учитывая вышеизложенное, считаю, что оснований к пересмотру дела нет.
Руководствуясь приказом НКВД СССР №0165 от 23/IV– 1940 г.
ПОСТАНОВИЛ:
Решение тройки УНКВД ВО от 21/XII–1937 года в отношении Гулевских Д. Л. –оставить в силе, а жалобу сына осужденного без удовлетворения.»
Утвердил это постановление 9 октября 1940 года
Начальник УНКВД по ВО Майор Гос. Безопасности ПИСЬМЕНСКИЙ.
После вынесения этого постановления, чтобы дать окончательный ответ сыну, органы УНКВД В/О г. Воронежа 18 ноября 1940 года посылают запрос, чтобы выяснить, а где же этот Гулевских Д. Л. Довольно быстро, уже 21 ноября 1940 года составляют ответ:
«...по нашим данным значится Гулевских Дмитрий Лукич (Гулевских Дмитрий Лукьянович в Вашем запросе) 1864 г. рождения, осужден тройкой УНКВД В/О 21/XII–37 г. по ст.58-10 УК на 10 л. – умер в тюрьме № 6 – 8/I–39 г.» Очевидно, все это и было сообщено М. Д. Гулевских.
(Возможно, что дед и не сидел в тюрьме этот год, а просто был расстрелян после вынесения приговора, т. к. его дочери Е. Подвальных заявили, что он осужден по первой категории, а это, как мы теперь знаем, означало расстрел. И если дали 10 лет, то должны были отправить в лагерь, а не держать в тюрьме, а они этого не сделали. И при разговоре с председателем Воронежского Мемориала Битюцким я узнала, что тюрьма там была одна, и про № 6 данных нет. Это все наводит на мысль, что справка ложная. Но суть одна – Гулевских Д. Л. был уничтожен этой системой.)

После XX съезда дед под реабилитацию не попал. Прошло еще 30 с лишним лет, когда вновь вернулись к рассмотрению дел репрессированных по политическим процессам в соответствии со ст. I Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 года.
И 27 сентября 1989 года было вынесено заключение по материалам уголовного дела,
арх. № П-5848 – Гулевских Д. Л. считать реабилитированным.